Его ширинка

Ассамблаж алентовых слов. Патетичность; не больше. Всего лишь глупость, ведь юность так горячна, тороплива и легкомысленна. Она смотрела, как Егор амбициозно расправляет плечи, смеясь глазами и уголками алебастровых, пересохших губ. И говорил, на удивление Дарьи, много говорил, беспощадно разливая вина по бокалам. Она-таки читала по его губам: — Какое, милая? Шато Лафит? Шато Мутон Ротшильд? Или же Гранж Эрмитаж? Не стесняйся, дорогая: все твое. На заднем плане, в такт покачивая бедрами, девушка-почти-женщина распевалась, перепевала песню Dakh Daughters — Дорогая (Бродского). Пела высокомерно, страстно и чувственно-нежно. Как надо. Пробегаясь глазами, зрачками мидриазными, словно наспидованными, по асотическим столикам, выполненным вроде как из красного дерева, Дарья размышляла, что этот ресторан с тремя мишленовскими звездами больше напоминает блядушник. И эти колоритные дамы в собственные, излишку вычурные, наряды облаченные кажутся до невозможности порочными: и эту порочность не скрыть за тактичными и услужливыми улыбками. Всем известно, что эти молодые люди пригласили сюда своих содержанок прелюдии ради. Как, впрочем, и Макаров. Отпечатки красной помады от пухлых губ у изголовья тонкостенного бокала, на дне которого плещется дорогущее Шато Лафит. И оно того стоило? — спрашивала себя Дарья. Егор все время смотрел вдумчиво вдаль, как бы сквозь инкрустированные плечи собеседницы и тихо улыбался улыбкой самого счастливого в мире человека. Светился прямо-таки. Видно было, как он рад пригласить сегодняшним вечером сюда обеих представительниц прекрасного пола, несправедливо обломив одну из них ради пощекотать нервы Дарье. Она была готова к чему-то подобному. И ей, на удивление, вовсе не обидно, что Макаров так вот тычет ее, словно нашкодившую кошку, об свое самолюбие и эгоцентричность. Вся эта ситуация, может быть, даже повеселила ее, омолодила лет этак на пять — развелась на шикарность орхидей, на одном из стеблей которого висело приглашение размашистым росчерком (далеко не рукой каллиграфа) перьевой ручкой, зовущее сюда. Переоценила она себя. Или недооценила его? Скорее, второе; отнюдь, не первое. *** — Черт бы побрал эту богадельню. Богатые моральные инвалиды. Финской водки, будьте милы, — она прищурила глаз, всматриваясь в бейдж с плохо пропечатанным мелким шрифтом именем, — Александр. — Сию минуту… — Дарина. — Даша, — подмигнул он, и микроскопическая сережка из, вероятно, европейского, золота зловеще блеснула ей перед его уходом. Пока она рассматривала ослепительные лампы, метродотель оформил водку, помещенную в элегантный запотевший графин и донес до Дарьи. — Удели чуточку внимания одинокой и скучающей даме, Александр. — Через пять минут заканчивается моя смена. — Пять минут я подожду. Но… — пригрозила она пальцем, — Ни секундочки больше. — Деловая, — вновь усмехнулся он и ретировался в подсобное помещение. Егор пиявил взглядом столовый нож, не обращая внимания уже ни на молодую учительницу, ни на свою миньетчицу. Прострадайся и ты, подумала Дарья, не все такие хитровыебные, как ты, малолеточек. Она почувствовала, что в этом взгляде попахивает бессмысленным сыр-бором и зазря потревоженными посетителями, поэтому, как только бородатый, атлетичного сложения ее новый знакомый вернулся, она пригласила (не спросив должного разрешения) прошествовать его с ней на летнюю веранду. Кстати, Александр оказался довольно-таки интересным и не по годам образованным молодым человеком. Педант всяко предпочитался ей больше, чем Макаров. Тут тебе разговоры и об экономических распрях, и об электромагнитном поле, и о связи пространства и времени, и об абсолютном температурном нуле. — Кстати, — опомнился вдруг Александр, интенсивно прожевывая креветку и попутно запивая ее темным пивом, отдающим солодом после глотка. — Ты в курсе, что как-то Билла Клинтона спалили в белом доме со своей секретаршей за миньетом? Дарью рассмешила невинность, с какой он сумел произнести последнее слово. — Ты знаешь, много чего за свою четверть века узнавала, но эта подробность как-то скрылась от меня. Сзади послышались шаги и скребление железного стула по деревянному полу. Дарья обернулась и увидела огонек крикетовской зажигалки, слабо освещавшую искривленное вроде как гневом и недовольством лицо Макарова. Она еще с несколько минут потрепала ему нервы заливистым смехом под пошлые анекдоты, кидаемые Александром. После она, пока Макаров по-прежнему свербил ее спину гневливым взглядом, предложила Александру сопроводить ее в туалет. Абы как она сама не сумеет достаточно хорошо припудрить носик, как с ним. *** Здесь были уместны стоны и слюни. Хрипы и стоны. Незапертый вход в мужской туалет. И баловливый взгляд красавца Александра. Под звук рвущихся тканей хлипких одежд, вошел кто-то из посетителей. — О господи, — встревожился старичок, и инфаркт тут же чуть не стукнул его. — Присоединяйся, дедуль, — рассмеялась, прервав сегодняшнего хозяина своего тела, Дарья. Старик поправил запотевшие очки и пулькой вылетел из получасового Содома для двух грешников. Александр был неряшлив в делах любовных. Не заботясь о последствиях, он расчерчивал зубами по шее рдяные полосы, оставлял космических размеров засосы на грудях и шее. Повелительным тоном он швырнул Дарью коленями на пол и прислонил сырой от слюней щекой к голым яйцам. — Бесплатное пиво не такое уж и бесплатное оказалось, — облизался Александр, принуждая Дарью не медлить. Дарья и не думала медлить. — Ооо… вот он, профессионализм. Как же он заебал болтать, размышляла Дарья, поднимаясь с колен и небрежно роняя Александра на пол, чтоб оседлать. Потом, когда Дарья по ночам вспоминала эти моменты, она гордилась тем, насколько мощно и грандиозно они смогли это сделать. Сбежалась половина народу. Безумно заинтересовавшиеся постояльцы вошли аккурат в момент, когда Александр с Дарьей на руках, поддерживая ту за голую задницу, чтобы она не соскользнула с члена, в пылу попытались ретироваться в ближайшую кабинку, но не сразу смогли закрыться, потому как, не прекращая волновые фрикции, плюхнулись на пластмассовую крышку унитаза. — Вот это зад! — присвистнул кто-то из зевак под звуки захлопывающейся кабинки. Молодой голос был, конечно, знаком ей. Под глубокие вздохи и ахи до них дошел администратор и сразу послал к какой-то матери всех стоявших наблюдателей. — Что, блять, происходит тут? — завопил он, когда все рассосались. Кабинка открылась, и из нее, стоявшая на коленях Дарья, выпрыгнула наружу. Поравнявшись с ботинками администратора, она впиявилась в его бедра ногтями. И уже, стало быть, начала массировать сквозь брюки и его член, как тут с диким рыком, словно торнадо, ворвался Макаров и прервал их. — Как же ты заебала! — орал словно помешанный он. — Блядина, что ж ты никак не успокоишься-то? Дикий оскал неприветливо споткнулся о глаза Дарьи. Он рывком оттащил ее за шкирку от ее новоявленного ёбаря и в край охуевшего администратора. — Очнись, ебанный в рот, опомнись!!! — капли слюны разбрызгивали ее красное от недавнего секса лицо. Звонкая пощечина раздробила на мгновение временное пространство. Мириады нервных окончаний на щеке Дарьи шугнулись и электрическими импульсами побежали к мозгу. Слезы заслонили стеклянные глаза. Макаров бил ее по ушам и щекам снова и снова, с такой шустростью, что та все никак не успевала опомниться от ударов. — Ты это… — начал Александр, заправляя рубашку в штаны. — Не трогай ее. — Отъебись, выродок. — Выродок? — усмехнулся Александр, прежде чем вломить малокососу, по всей видимости, не ведающему, что говорит, массивным кулаком по черепушке головы. Из оголенной штанины зловеще блеснул металл. Администратор с криками побежал звать охрану. Дошло до поножовщины. Столовый прибор, крепко удерживаемый костлявой рукой Егора, вонзился в носок ботинка Александра, но по пальцам не попал. Тогда он попытался еще раз, вынув из кожи острие и занося нож над головой, постарался полоснуть молодого мужчину по бедру, но наткнулся на что-то твердое. Все последующие попытки его были тут же пресечены свернувшими его калачиком охраной. Дарья прикрыла голую грудь руками, попыталась вернуть порванному лифчику прежнее состояние, и вся в слезах рванула из ресторана молнией. Ей предстояла долгая бессонная ночь в темной квартире с недопитой бутылкой финской водки, грязным полом и морем соленых теплых слез сожаления по самой же себе. Двадцать пять лет, но ума все еще нет.