Его ширинка

Пуля дура. Штык — молодец.

Тробоскопы слепят. Музыка глушит. Я сижу, заливаясь не то водкой, не то водой — сути и разницы уже не ощущаю. Язык шершавый. Напротив Серьга. Вроде потрезвей меня. Щурю левый глаз, проворачиваю на шарнирных суставах голову по кругам — оцениваю обстановку. Все также дерьмово и пусто. — Окстись, — говорит Серьга, закусывая соленый огурец, смотря как я протискиваю нож между пальцами, оглядывая толпу пьяных и веселых людей. — Во всяком случае здесь не надо. Пошли лучше во дворы, там хоть шпана и сама не против кулаками помахать. Растрясешься. А потом еще бахнем. Ко мне пойдем. — Не то. Не хочу. Её хочу. А она брыкается. Вечно мечется. Чувствую щас блевану. Запиваю водкой. От пьяни скулы сводит, глаза косеют. Ни черта не понимаю. — Да отстань ты от нее. Как пьяное радио заладил. Она большая рыба. Не по твоим зубам. Да, ее прокусить — зубы раскрошатся. Она такая. Дашечека Владимировна, мать ее. — Ну вот с хера она ускакала? — Ты себя с утра видел? Террорист-мятежник. Жертва психиатра, так и не дошедшая до него. — Да эта сука вертелась на хую моего отца. Совсем граней не чувствует. Я убью ее, после выебу и сброшу в канаву. Пусть там валяется и гниет, сучка. — Это да, ты прав. Но давай завтра? — соглашается он. Я щерю зрачки, облокачиваюсь на локти и приближаюсь к парню. Оглядываю, словно вижу в первый раз. Он что, только что согласился, что Дарья сука? Урод. Захотелось плюнуть в лицо. — Она не такаа-а-я, — тяну я, мотая головой из стороны в сторону, словно сам себя пытаюсь переубедить. — Макар, давай без вранья. Она как раз такая. И я готов ответить за эти слова. Резко рыпаюсь, готовый принять его предложение, но тут же заваливаюсь обратно на диван. Выпил я, в общем-то, нормально. И я бы хотел, раз уж мордобой у меня сегодня не получится, отложить карт-бланш на апосля, но пойти ва-банк. — Хочешь мне тут залить, что она единственная грязь среди этих, — развожу руками, — Невинных ангелов? Так?! — Ты агрессируешь. — Я агрессирую. Потому что мне не нравится нить твоих мыслей. — А знаешь почему она тебе не нравится? Имеет ввиду, что мне не нравится, что он говорит мне очевидные вещи, которые от других людей мне слышать не то что больно, но, мягко говоря, не особо приятно. — Знаю. И не надо мне, как полоумному, это объяснять. — Ты не один в курсе этой великой тайны. Имеет ввиду ее блядство. — Значит, до того, как сбросить в канаву её, я найду всех тех выродков, что ей пользовались, соберу в одном подвале, поставлю каждого в ряд по стеночке и расстреляю каждому яйца. Тогда и убивать ее будет не обязательно. Свидетели исчезнут. Останешься лишь ты… — Думаешь, кроме них, никто не знает? Я же догадался. — Ты догадался, потому что я тебе об этом сказал, придурок. А она у меня девчонка хитрая, следит за репутацией, бережет как дитя. В школе никто не болтает об этом. Следовательно, не знают. — Значит, ёбнешь папашу? Я задумался. И правда, размах получится глобальней, чем я предполагал раньше. В свете последних (отцовских) событий. Вытаскиваю пачку из кармана, закуриваю прям в зале. Ни сил, ни мочи выходить в промозглую ночь на улицу. Пусть будет так. Делаю глубокую тягу. Дышать становится легче. Легкие расправляются. Мысли яснеют. Мрак и жажда убийств отходит на второй план. — Ладно. Не хочу ссориться с лучшим другом. Наливай и поехали. — Куда? — удивленно задается, таща по столу бутылку с рюмками. — К Ксюне поедем. Ты ж не прочь развлечься? — Уверен? — Я б, наверно, не предлагал тогда. Она ж тебе нравится? — Ну, она милая. — Ну, вот и проверим бабскую натуру. Тебя-то Дарья испугалась накануне. Может, гляди, и одумалась. — Ксюша нежная. И давно спит. Ага, особенно нежно скользили ее губки по моему члену. Вспоминаю. Вздыхаю. Как меня тогда перекорёжило в момент, когда Дарья заявилась. Отыскала в подворотне нас. Переживала обо мне. От мыслей о её заботе сводит член. Высший соблазн. Нет более сексуальной вещи, чем искренние переживания твоей женщины по тебе, ее тревога, страх. Страх особенно сладко пахнет. — Ксюша одна. И у нее свободная хата. Туда и завалимся. — Я не против. Он не против увидеть неприступную девчонку, что ему не дает, на самом деле. В такси душно, аж дышать нечем. Открываю окно настежь, замораживая легкие холодом и освежая мозги. Закуриваю, смотря в мельтешащие подсвеченные фонари. Снова тошнит. — Сделайте музыку громче, — не прошу, приказываю водителю. Он не станет конфликтовать в любом случае. Он простой человек и ему проблем с пьяными парнями сомнительной внешности не нужны. Для пущего эффекта скалюсь на него, повернувшись. Около дома Ксюни становится легче. А, может, легче становится от мысли, что вдруг промелькнула — пройти 15 минут и окажусь у дома Дарьи. Она же сейчас спокойной спит в своей кроватке, правда ведь? И не шароёбится по углам в поиске очередного хуя, правда ведь? Ни в чем нельзя быть уверенным, но так хочется помечтать. И дернули меня мои черти пойти за ней тогда в туалет. В самый первый ее рабочий день. И дернули её её черти прийти тогда именно в нашу школу преподавать. Мы поднимаемся на 4 этаж в 17 квартиру. Серьга плетется рядом. Он не трезвей меня — больше храбрился в баре, чем казался рассудительным. Долбанный любитель нравоучений! Звоним в дверь. Не отвечают. Колошматим. Грозно глядим в глазок. — Она точно дома, — уверяю я друга. Дергаю ручку. Открыто. Заваливаемся внутрь. Бесшумно (как нам с Серьгой кажется) проходим по коридору в зал. Слышится тихая возня и шебуршение. Гляжу, и точно. На диване расположилась Ксюня и какой-то юный парень. — Ой. Серьга, кажется, мы застали подростков за чем-то неприличным, — притворно прикрываю глаза ладошкой и отворачиваюсь. Я, честное слово, не знал, что она тут с кем-то. Я, конечно, хотел проучить друга за длинный язык, но не так. Мои планы полетели к чертям. Хотя, может еще и не все потеряно. Я хуевый друг, скажете вы? И не только, отвечу я. Я, в целом, не особо приятный человек. Боковым зрением вижу, как Серьга срывается с места, силится оттащить юношу от возлюбленной. — Да ну ептвую мать, Ксюша!!! — вопит друг, схватив за ногу любовника и таща так, что тот свалился с кровати голой задницей на пол. — Вы чего тут забыли?! — визжит девка, прикрывая свою грудь с розовыми сосками. — Егор? Смотрит на меня невинным взглядом. Я пожимаю плечами, мол, и сам не знаю, как так вдруг вышло. Серьга тем временем рвет и мечет. — Соскучились, наверное, — улыбаюсь я, снимая с себя куртку и кидая ее на голое тело девушки. — А двери, кстати, надо бы закрывать в случае таких дел. Она невинно тупит взгляд в пол, поправляет руками свои растрепавшиеся косички. — Сереж, пожалуйста, не надо! — шепчет, глядя как парень тоскает молчаливого парнишку по полу, словно половую тряпку. — Отпусти его. Я смотрю изподтишка на всю эту картину, облокотившись о косяк. Наблюдаю и представляю на месте Серьги себя, на месте ботана Александра из ресторана, а на месте Ксюни — Дашу (хоть и сравнивать их считаю лютым кощунством). Неужели мы также нелепо выглядели со стороны? В действии возможно. Но эмоции были другие. У меня свирепей, чем у Серьги. У Дарьи более решительный и непонятливый, не такой испуганный и загнанный. Своими блудливыми глазами она тогда смотрела и говорила: «Кто посмел тревожить?». В невозмутимости она превосходна, конечно. Улыбаюсь я. Ровно как и в блядстве — хмурюсь, злюсь. На пятом замахе Серьги к лицу любовника, я выныриваю наружу из своих воспоминаний и оттаскиваю друга со словами не надо. *** Через несколько часов после ухода любовника (мы его не прогоняли, он почему-то сам решил уйти. странный), мы сидели на кухне и пили дружно пиво. Ну, как дружно. Я загруженный мыслями о мести Дарье за плохое поведение, отцу за слепое предательство (он ведь не знает о нас), Серьге за пренебрежительное отношение к Дарье, которую считает Вавилонской блудницей. Кстати, о Вавилонских блудницах. Это то, зачем я, собственно его сюда и притащил. Затем и собрал этих двоих и меня здесь. Я, в общем-то знаю, и для меня это давно не секрет, что Ксюня влюблена в меня до безумия. Да вот только слепой на такие вещи Серьга не замечает, либо не хочет замечать. Что девочка, которая умело строит ему глазки уже несколько лет подряд и смущенно принимает от него конфетки с плюшевыми медведями (сегодняшнюю её поебку будем считать сущим недоразумением), готова ебаться со всеми направо да налево. — Выпьем же, — поднимаю стакан, — За нашу дружбу нерушимую. Ага, которую я через 10 минут своими же руками и разрушу. — Как здорово, что мы здесь… — улыбается заплаканная Ксюня, румянясь при взгляде на меня. — Ну да, ну да, ну да, — отвечаю, ухмыляясь. — Серег, не кисни. Выпей с нами. Друг, не глядя на нас, поднимает стакан и выпивает. — Ой, на минутку, мальчики, — встает девочка и уходит в уборную. Я снова обращаю внимание на хмурого друга. Если сравнить масштабы разочарования в бабах, так это я тут должен сидеть и сопли пускать, а не он. Но я же, вроде как пока не отчаиваюсь. Правда? — Серьга, да не грузись ты. Шваль она. Не лучше Дарьи. Не стоит того. — Больно много ты понимаешь. Предлагаешь мне закрыть глаза, как это сделал ты? Ай, больно. Опять за больное хватаешь, Сережа. Ну, зачем же так? — Сейчас мы растопчем все твои светлые надежды и мечты. Просто сиди и смотри. Заодно и узнаешь как мне живется лучше всех на свете. Время группового схождения с ума, хождению по мукам и резке ступней по острым лезвиям. Встаю, мерно и неспешно направляюсь в ванную, куда ускакала Ксюня пару минут назад. Я пьян. Но я трезво отдаю себе отчет в том, что делаю. Я четко вижу последствия того, что сейчас произойдет. И мне не страшно. Я не дергаюсь. Я просто хочу прострадать других, снять с них розовые очки и продрать их слепые от радужных фантиков глаза. — Ой, Егор, ты чего? — наигранно удивляется Ксюня, стоя перед зеркалом (пудрила, как это называется, носик) и разглядывая в нем мой мрачный силуэт. Да, выгляжу я неважно. — Просто будь хорошей девочкой. Ты же хорошая девочка? — подхожу я к ней ближе, чем допустимо. Она продолжает удивленно строить глазки, вроде как не понимая что происходит. Я наклоняю к ней голову, стараясь найти ее губы. Она тянется ко мне, закрывая глаза. Секунду я раздумываю, ответить на поцелуй или нет. Но даже при мысли об это становится невыносимо противно, и я отворачиваю голову. Поцелуй ее пухлых губ смазывается на моей скуле. Даже от этого противно. Передергивает всего аж. Я кладу ладонь на ее плечо и медленно опускаю вниз. Покорно опускается. Тянется к ширинке. Какая послушная. Всегда такая была. Родители правильно воспитали. Знает дело. — Я думала, ты обо мне забыл. Не видимся совсем. Я переживала. Заткнись, и делай дело. Не успевает расстегнуть ширинку и вытащить (слава богу, а то потом бы век не отмылся, железной щеткой скаблил бы), как дверь открывается, врывается возмутимый Сергей со словами: — Ты совсем ахуел?! — Я ничего не делал. — отвечаю спокойно, смотря на крылья его носа. То расправляются, то возвращаются на место. — Это она — гвоздь программы и проблема. Я просто пришел. — СУКА! ХУЕВЫЙ ТЫ, БЛЯТЬ, ДРУГ, СКАЖУ Я ТЕБЕ! Я сам себе ахуенный друг. И других мне пока не надо. Он заводит руку над собой. Я стою смирно. Он несколько мощнее, чем я, но меня это не особо дергает. Первый удар приходится ровно в гломус. Щерюсь, как от солнца, но терпимо. Можно и больней. Второй удар проходит, как бы банально не звучало, промеж ног. Вот это уже гораздо ощутимей. На заднем плане привычно верезжит Ксюня. Третьий удар в скулу. Пока терплю. Мазохист, скажете вы? Мазохист — отвечу я. На четвертом я перехватываю руку, завожу за спину. Спотыкаюсь и пьяной походкой таращу его на кухню. Утыкаю лицом в стол, на масляную от шпрот, что недавно ели, скатерть. Ударяю его локтем по хребту. Он корчится. Отпускаю. Он стоит, тяжело дышит. Я смотрю на нож, который через пару секунд схватит. Проследив за моим взглядом именно так он и делает. Я сам ему его предложил. Неужели согласен на пьяную поножовщину? Самому не верится, но проверить жуть как интересно. Не убьет. Не должен. Хотя, кто знает. — Давай, пырни, — уговариваю, словно выступая в роли чертенка, что сидит у него на плече и подстрекает. Он до побеления сжимает нож и не спускает с меня взгляд. И в нем столько уверенности, что мне на секунду хочется, чтоб он лезвием прошел по моему нутру. — Ты говорил, что я ненормальный? Страдаю по шлюхе. Так мы в одной лодке, браток. Только в своей ситуации я с первого дня знал, на что шел. А ты в своей велся на этот спектакль, и даже не удосужился проверить. И это ты мне говорил, что никому нельзя доверять. Серьезно? Я хоть и не в порядке, но гораздо спокойнее тебя воспринимаю хуевую правду. А ты вон сразу за ножи хватаешься. И кто из нас двоих более ненормален? — улыбаюсь, подходя к нему ближе, в упор. Лбом упираюсь в его лоб. Провоцирую еще больше. На провокацию Сергей ведется. И через секунду уже мы с ним отлетаем от стен, колошмача до беспамятства друг друга. Я рычу, я зол. Из губы, либо из носа брызжет кровь. Кости ломит, мышцы сводит, но мы продолжаем бить друг друга, вымещать совместную злость друг на друге. И я кайфую от этого ощущения. Это именно то, зачем я сюда и пришел. Это именно то, что мне было нужно. Его признание, что не только он, но и я был прав.