Его ширинка

Через три дня я в норме. Серьгу тоже выписали. С самого утрища, не дождавшись выписки, я, хотел сказать, в чем мать родила, но нет, в чем положили, свинтил из этой богадельни. Подлатался немножко, отдохнул, пора и честь знать. Вызвал такси и, все еще под впечатлением от того сна, поехал на адрес Дарьи. Денег не было, но зато был Макаров за пазухой. Хороший аргумент во многих вопросах. Стою у ее подъезда, курю, бабок на лавках пугаю. У ее квартиры пару секунд мнусь. Проигнорировав звонок, начинают колошматить руками в дверь. — Открывай, хозяюшка! — кричу. Вижу, как затаившись глядит в глазок. Высматривает — кто там с утра пораньше. — Да открывай уже! — продолжая метелить в дверь. — Иди нахуй! — в ответ мне. С утра, спозоранку. — Тю! А че так невежливо? Встречай гостей. Но по ту сторону удаляющиеся шаги и сплошное молчанье. — Я ща выбью! — ору на всю лестничную площадку. — Силенок маловато! — в ответ от нее. И я приступаю. Ногой херачу по двери. Мутожу ручку двери туда-сюда — не поддаётся, падла. — Открывай, зараза! — ору еще пуще прежнего. Позади раздаётся щелчок. Я оборачиваюсь. В дверях пожилая бабуля. — Угомонись, алкаш! Все спят. Семь утра! — верещит она, капая корвалол в стакан. — Сгинь, нечисть, — шикаю на нее, продолжая свои незамысловатые действия. Перед дверью раздаётся еле заметное шебуршенье. Дверь открывается. Пространство за ней ограничивается серебристой цепочкой. В этом пространстве стоит заспанная Дарья в длинном шёлковом халате. — Иди домой, — говорит она, злобно глядя на меня. — Да хера-с два. Открывай давай. А то так и буду орать. На чай приглашай! — Чая нет. — На кофе! Я не привередлив, — продолжаю. Она открывает. Я прохожу внутрь. — А покрепче чего есть? — спрашиваю, наглея. — Коньяк. — Сойдет. В кофе добавь. — Да ради бога… — зевая. Она проходит в самое сердце квартиры — в кухню. Ставит чайник. Хозяйничает. На ней тапки на каблуке с пампушками. Голова моя шальная, волосы её не уложенные. Ноль макияжа. И такая дикая естественность, что мне в миг башню сносит. Я, не помня себя, подлетаю к ней сзади. Подхватываю под ребра, беру на руки. Она визжит. — Перестань! — гневно. Я затыкаюсь. Слов нет. Гляжу на нее. Тащу на кухонный диван. Сопротивляется еле-еле. Картинно так, что не верю, оттого и продолжаю. Глажу беспорядочные пряди, гляжу в раскосые глаза своими пьяными. Словно на другой планете нахожусь. Себя не помню. Ничего не помню. Размалёвываю нечеткими, рваными движениями касания ладонями по бедрам. Задираю полы халата. Раздвигаю ноги, выискивая место для себя. Устраиваюсь, как верный пёс у ног, где мне самое место. Зализываю её раны. Как я рад её видеть. Как я, в принципе, рад снова видеть! — Убери руки, — отталкивает; но словно опомнившись, начинает оправдываться: — Чайник вскипел. Я отрываюсь от нее, тянусь к губам своими пересохшими. Ну разреши, впусти меня, — прошу про себя. Приоткрывает свой рот, скользя по моей нижней (всё еще пересохшей) влажным языком, увлекая за собой. Я теряюсь в мыслях, снова пропадая и попадая в нее, растворяясь в ней. Находясь давно уже в боевой стойке, тянусь за запретным, но тут… такое дело… посторонние голоса, в общем. Не то я сошел с ума, не то мне не показалось: — Доброе утро. Кофе на троих? Отрываюсь от женского тела. Голос мне знаком. Серьга. Ну конечно! Не пытаясь впадать в истерические состояния, не делать преждевременных выводов, спрашиваю почти что спокойно и равнодушно: — Опа… а ты че здесь делаешь? Дома попутал? — У меня проблема… — Какая? Присунуть больше некому? — злюсь. Р-рр. Дарья наконец вскакивает, запахивая назад полы шёлкового халата. — Мм… — мнется она, перехватывая меня за плечи, — Его отец из дома выгнал, как только он вернулся. Догадываюсь почему, чувствуя, как греет Макаров поясницу, но играю дурачка: — С чего бы вдруг, друг? — поднимаю бровь. Оглядываюсь вокруг. Замечаю кухонный нож на разделочной доске, полотенце возле неё; не то. Оглядываю Дарью. В ее халате между петлями длинный, прочный пояс. Замечаю про себя, не отходя от неё далеко. Подхватываю за талию, пропуская большие пальцы под пояс, тащу на себя. Серьга дергается. — Куда?! — дергаюсь вместе с ним. — Так кофе… — Подождет, — говорю. Мерно развязываю вязку с талии Дарьи. Не сопротивляется, думаю про себя. Настороженно слежу, пока она притихла. И не зря. Как только тряпка оказывается в моей руке, она вертается к ножу на столешнице. Грудь оголяется на славу нам. — Стоять, блять!!! — ору на нее так, что та дёргается. И самому не по себе, что напугал. — Около меня стой! Отдаю пояс Дарье, говорю: — Привязывайся к батарее. Вспоминаю, что на моих джинсах кожаный ремень. Снимаю. Подхожу к Серьге. — А ты давай за мной, — веду его туда же, куда покорно пошла Дарья. Черт, она меня не на шутку боится. Ладно, хуй с ним, потом исправлю. Наверное. Тащу за шкирку друга, бросая на пол. Тот также не сопротивляется. Даже не пытается, я бы сказал. Привязываю и его, убедившись, что не выберется. — Послушай. Остановись… — начинала Дарья. Смотрю на нее, словно впервые вижу. Слезы брызжут из её глаз. Склеры со взорванными капиллярами. Зрачки мидриазные. — Я еще ничего не сделал, — отвечаю невозмутимо. — Че он у тебя делает? Хотел это узнать; только и всего. Раскричались-то! Проследив за тем, что оба персонажа завязаны, что не развязать, успокаиваюсь. Выдыхаю. Сажусь на корточки возле них. — Фух, че-то вы меня нервничать прям заставили, — говорю. — С утра, не срамши, как говорится. Какой хоть сегодня день-то? Хотя, не важно… Смотрю на них. Пытаюсь рассмотреть между этими двоими что-то общее. Игра в было\не было. Хотя, какие уж тут игры. Когда меня так страшно несёт неведомо куда. — Любить это так… стрёмно… — говорю я вдруг, сам не понимая отчего. — Ладно, хватит, — останавливаю себя, — Не будем затягивать с прелюдиями. Заглядываю внутрь себя. Пытаюсь отыскать светлые порывы, коих по итогу не нахожу. Оттого приступаю. Выхватываю пистолет на пояснице, подношу к виску Серьги. Немым криком прошу быть тихим. Расправляю края халата Дарьи, внимательно наблюдая за открывшимся зрелищем. Отпечатываю на дне сознания, будто никогда больше не увижу. Хотя, кто его знает… С моими-то помыслами, не мудрено, что будет и так. Перекатываю пальцами пропирсингованные соски так, чтоб было больно и не было никакого наслаждения. Только попробуй скайфовать и кончить, сука — думаю про себя. Расстегиваю ширинку, доставая своё готовое орудие. Раздвигаю её ноги, не спуская курок с наблюдающего Серьги. — Вы, — говорю, — Может, и хотели мне помочь. Но, сами того не подозревая, сделали только… Хотели как лучше… Короче, не стоило тебе сюда приходить, — смотрю на него. И в следующую секунду подхватываю Дарью под поясницу и тащу на себя, врываясь в неё. Ворвался так, что аж фанфары из ушей затрещали. Вдалбываюсь в нее, чуть себя не помня. Разрываю так, чтоб по швам трещать начинала; чтоб никакого для неё наслаждения — напоминаю про себя. Она мычит, сдерживая крики боли. Молодец — то, что нужно. То, что хотел. Серьга испуганно наблюдает рядом, ни слова не произносит. Взгляд жалобный. — Не жалей её!!! — рычу, продолжая фрикции. — Её нужно немного проучить. Не поддавайся её эмоциям. Это всё пустое! В ней пусто! За этими жалобными глазами нет ничего. Никого она не любит! И никогда не полюбит. От этих мыслей мне хочется сломать её ещё больше, и я с большей жестокостью продолжаю. Сам уже не испытываю никакого кайфа. Заставляю себя мучиться и продолжать ради урока для неё. Нужно поставить шалаву на место, чтоб не прыгала больше по койкам. Чтоб стыдно стало! Пусть не передо мной, но хотя бы перед Серьгой и собой. Пусть распишет пару выводов из этого урока в своей тупой башке витиеватым росчерком. Чувствую, что она начинает теряться. Закрывает глаза, начинает тихо постанывать. Резко одергиваю её, чтоб не забывалась и далеко не уходила в плотские утехи. Даю пару оплеух. Подхватываю за соски и вытягиваю груди на себя, сам себе представляя, как это, должно быть, неприятно. Не перестану, пока хмыкать не начнет. Но она терпит и молчит, на удивление. Жалобные переглядки с Сергеем не дают мне приблизиться к завершению. Поэтому я пару раз херачу ему по виску так, чтоб наглухо. Тот и отключается. Как по заказу. Какой послушный мальчик. — Мне в последнее время снится, как ты умираешь, — говорю я, не прерываясь от основного действа. По лбу катится испарина. — И что самое странное — я вместе, мать твою, с тобой. В порыве даю ей снова пару оплеух. Лицо её краснеет. — Как же я тебя ненавижу! — ору на неё, словно теряясь в пространстве; сливаясь с этими стенами. — Егор… — шепчет она; на что получает еще пару пощечин. — Не смей произносить своим поганым ртом моё имя! — Но мне больно… — продолжает. — Тогда пора заканчивать, — говорю, — Помоги мне с этим. И она оживает. Расслабляется. Оглядывается на Серьгу, что без сознания. Потом снова на меня. — Я виновата… Я так виновата перед тобой. Я не должна была…. А ты… — через каждый вздох каждое слово произносит, вовлекаясь в процесс. — Ты дьявол! Ты мне мешал! А после… я… Она начинает сокращаться, а я таращу её потерявшийся взгляд, пытаясь найти там её ответы на свои вопросы. Не закончу, пока не дождусь их. -…Я… — продолжает она, жмурясь. — Никогда ничего не чувствовала. Но ты… Да чтоб тебя не было никогда!!! — кричит, и я взрываюсь. Заваливаюсь на неё. — Я думаю о том же. Да чтоб нас не было никогда… Вскакиваю. Развязываю их. На запястьях ее рдеют красные пятна. Плевать — не смертельно. Заживет. Забираю свой ремень, вздеваю в петли джинс. — Завари мне кофеёк, — устало. Сажусь на барный стул у столешницы. Пью несладкий кофе с коньяком. Затем ухожу.