Его ширинка

Перекидываю своё тело через стол, не замечая перед собой преград и охеревшего от моего резко поменявшегося настроения Серёги. — ГДЕ ОНА?! — ору, словно он на расстоянии другого материка от меня, ору так, что аж жилы под кожей вздыбились от ярости; им также не нравится, что все вокруг устойчиво пытаются меня наебать. — И не делай, блять, вида, что не вдупляешь. Она была здесь. Не ответишь ли, за каким чёртом?!. *** Она сидит на приёме. Она говорит врачу акушеру-гинекологу: — Мне было не суждено родиться на Курильских островах. Но если б я родилась на Курилах, я была бы лучшей там курильщицей. Вот так. Какой следующий вопрос? — А алкоголь употребляете? — Ой, доктор, и Минздрав предупреждал, и мать на плече плакала и подруги отговаривали, да что толку, если рядом стоит портвейн «Три Семёрочки?» — Издеваетесь? — в ответ от серьёзной тётеньки в белом халате. — Да вот если бы только издевалась, доктор… — на секунду задумалась и решила продолжить, заранее предугадав следующий вопрос врачихи. — А что до жизни интимной… так кого и чего внутри меня только не было. И по пальцам не сосчитаешь: ни моих, ни ваших вместе взятых. После резко замолчала, нервно повела плечами, будто холодно стало, поникла в один миг, скорчилась знаком вопроса. Тоскливо стало. — Прохладно у вас тут как-то, — конечно же, это от холода. И чего она тут распинается перед ней, как на приёме у психолога? Какое незнакомой бабе до этого дело, если всё равно выход один — вырезать. Вычищать из неё эту непонятную субстанцию из клеток в её чреве, пока она не превратилась во что-то необратимо серьёзное. И без того проблем хватает. *** — Она сама придумала всё. Хотела исчезнуть. Не видеть тебя никогда больше, избавиться от тебя. Говорила, что ты больной на всю башку. И она права, потому что так и есть. Разойдитесь мирно, пока есть возможность. Не устраивай апокалипсиса. Нахер ты ей не сдался. Надоел. Головняк ей только лишний от тебя. Со злости разбил бутылку об пол. Швырнул стол, стулья, ещё чего-то. Долго переводил мебель и вещи в чужом доме. А потом грузно и обессиленно упал коленками на стёкла и медленно растёкся по острющим стекляшкам руками, лицом, всем телом. Не так уж это и больно, просто выглядит страшно. — Я немного покемарю тут, — говорю, втирая осколки в кожу ладоней и лица посильнее, побольнее, чтоб и правда отпустило. Поболит, коростой покроется, погноит, покровоточит немного и затянется. Будет зудеть и чесаться, но всё равно по итогу образуются шрамы и болеть больше не будет никогда. Так и она в нём когда-нибудь отомрёт. *** Обычный парень. Имя из четырёх букв. Максималист. Молодой алкоголик и хулиган, беспощадно прожигающий свою жизнь без оглядки назад и без раздумий о будущем. Бестолковый. Заурядный. Глупый. Вечно «хот хэд». Бездумный. Безумный. Подвешенный за руки и за ноги на канатах своей эмоциональной неустойчивости. Псих, психопатичная личность. Ничего выдающегося. У неё были и получше, и помассивней, сильней, хитрей, умней, богаче. Всякие были. Но никто не доводил её до абортов, поводов не было посещать подобные операции. Какое всё-таки, сука, въедливое его семя. Оно, наверное, не меньше самого хозяина хотело вгрызться в нее, прорасти внутри неё, чтобы всегда напоминать о себе; заклеймить, поставить тавро, как на породистой кобыле. И-таки у них это получилось. Какое всё-таки, сука, въедливое семя…