Крепче затяни узелок

3. Её фобия

Если за пределами Кореи госпожа Мишель Чой казалась вполне естественной, то в Корее она приводила в замешательство если не всех, то многих. Люди вокруг неё не знали, как им держаться, терялись в её присутствии, и, быть может, именно по этой причине все контакты с Мишель окружающие стремились свести только к работе. Быть может, к этому стремилась она сама, и Чонин как-то не заметил вокруг Мишель новообретённых друзей или знакомых. Она продолжала работать с Чонином, лишь пару раз проводила фотосессии с Чанмином и Тэмином. Результат всем понравился, но в итоге сошлись на том, что Мишель работает с Чонином — и только. Как правило, работали они довольно уединённо и в тихих местах. Если поначалу Чонин не придавал этому значения, то немного позднее сообразил, что тут к чему. Они возвращались после очередной фотосессии за городом, когда их фургон сломался. Поломка оказалась достаточно серьёзной, чтобы не мечтать о скором продолжении пути именно на этой конкретной машине. По счастью, рядом было метро. Мишель осталась у фургона с несколько растерянным видом: прижимала к груди камеру так, словно та была плюшевой игрушкой. Мишель напоминала в эту минуту потерявшуюся маленькую девочку. — Если вы беспокоитесь о сумке, то я доставлю её в вашу студию, — торопливо высказался менеджер, решив, что дело именно в этом. — Я никогда не была здесь в метро, — едва слышно отозвалась Мишель. — До общежития доберёшься один? — после неловкой паузы поинтересовался Чонин у Тао, прикинув, что Мишель вряд ли сама сможет добраться домой. Она практически никуда не ходила и наверняка плохо знала город. — Да, конечно, — отозвался Тао, который уловил нюансы с опозданием. — Где ты живёшь? Мишель тихо назвала адрес и двинулась в указанном Чонином направлении. Выглядела она всё такой же растерянной и взволнованной сразу. В самом же метро она постепенно, но верно становилась всё бледнее и заметно нервничала. Чонин оставил её у магазинчика с газетами и журналами, чтобы отлучиться к банкомату. Не прошло и пяти минут, как в его руку вцепились мёртвой хваткой. Он удивлённо уставился на встрёпанную Мишель. Её взгляд блуждал по лицам людей вокруг, пальцы всё крепче стискивали рукав кофты Чонина. Испарина на висках, учащённое дыхание… — Всё в порядке? — Д-да… — Мишель зажмурилась на миг, потом наклонила голову и принялась смотреть себе под ноги. — Что не так? — уже всерьёз забеспокоился Чонин, поскольку сейчас Мишель совершенно не походила на себя обычную. — Всё… хорошо, — пробормотала Мишель с трудом, ещё сильнее вцепилась в руку Чонина и прижалась к его боку всем телом. Но даже без этого Чонин прекрасно видел, что её била дрожь. Дальше стало только хуже, потому что Мишель едва не упала. Чонин успел подхватить её. Он удерживал Мишель, а она едва стояла с его помощью, бессильно запрокинув голову и прикрыв глаза. И задыхалась. А сердце в её груди бешено колотилось — Чонин мог сказать это с уверенностью, даже не прикасаясь пальцами к её шее, чтобы проверить пульс. Чонин увлёк Мишель к скамье у стены, усадил, опустился на корточки и коснулся ладонями её скул, чтобы не позволить упасть и заглянуть ей в лицо. — Какая-то фобия? — предположил он, сложив воедино все симптомы. Мишель с минуту посидела, сильно наклонилась вперёд и низко опустила голову, потом тихо сказала: — Просто расстройство. Не фобия. Иногда получается с этим справляться, а иногда - нет. Ничего особенного. Просто не люблю метро. Чонин хотел сказать, что дело не столько в метро, сколько в ином, но промолчал. Мишель чувствовала себя и так плохо, ни к чему делать хуже. — Как ты? — поинтересовался он спустя несколько минут, едва лицо Мишель порозовело и вновь заиграло присущими ей яркими красками. — Нормально. — Идти сможешь? Она кивнула. Чонин помог ей подняться, осторожно поддержал и повёл вниз по лестнице. Поначалу Мишель пугала его, но потом, когда народа в вагоне стало поменьше, Мишель чуть приободрилась. Зато Чонин теперь понимал, почему она предпочитала уединение и не ходила на концерты и выступления. Чонин опустился на корточки у сиденья и согрел в своих ладонях прохладные пальцы Мишель. — Давно у тебя это расстройство? — Почти всю жизнь, наверное. — Она слабо улыбнулась. — Сколько себя помню, оно всегда было. — Но причина ведь быть должна. — Это неважно. — Мишель тут же отняла у него руки, отвернулась и замкнулась в себе. — Я всего лишь спросил. Не хочешь рассказывать — не надо. Может, купить кофе по пути? — Незачем. У меня дома его полно. — Если ты до дома дойдёшь в таком состоянии. — Я в порядке, — упрямо заявила Мишель и смерила его возмущённым взглядом. — Ты от природы такой заботливый или из вредности? Чонин моргнул от неожиданности, потом чуть смущённо улыбнулся. — От природы, наверное. Нам выходить. Встать сможешь? — Я не больна, — огрызнулась Мишель, поднялась с сиденья и двинулась к двери, но заколебалась, когда туда же сунулись ещё несколько пассажиров. Чонин подошёл к ней и осторожно подхватил под руку. Мишель не стала буянить и сделала вид, что всё так и было задумано. Чонин доставил её к двери небольшого коттеджа, посмотрел, как она возилась с ключами, отобрал, сам отпер дверь, зашёл внутрь и включил свет. Потом он сидел на уютном диване и наблюдал, как Мишель включала кофеварку и делала кофе на двоих. Теперь она выглядела именно такой, какой он привык её видеть за время их совместной работы: спокойной, уверенной в себе, слегка задумчивой и язвительной. И на её левой лодыжке по-прежнему алела тонкая нить. — Всегда хотел спросить… где твой дом? — Графство Суррей, Англия, — отозвалась Мишель, подошла к дивану и вручила ему чашку с горячим кофе. Со второй чашкой в руках она забралась на диван с ногами и устроилась в уголке. — Выходит, ты англичанка? — заинтересовался Чонин, которому Англия очень нравилась. Мишель пожала плечами, сделала глоток кофе и чуть вскинула брови, чтобы после пояснить: — Я жила с дедушкой. Это его дом в Суррей. Но мы подолгу гостили у родни то тут, то там. Германия, Италия, Канада, Аргентина… Хотя всегда возвращались в его дом. — Но твой дедушка… кореец? — Да. Хотя по сути он мне не дедушка. Я из приюта. Дедушка был моим опекуном. После он просил родных помочь ему. Его сын меня удочерил. Для соблюдения формальностей. Дом дедушки я получила в наследство. Дедушка умер полтора года назад. — А почему вы часто гостили у его родни? — Из-за его работы. Он был оператором. Снимал театральные постановки. Иногда работал над кинолентами. Ну и фотографировал. Он учил меня, пока не решил, что в этом деле я талантливее его. Потом он уже не работал, а я училась в Лондоне. — А ты пыталась найти своих настоящих родителей? — Взгляни на меня. — Мишель печально усмехнулась. — Никто даже приблизительно сказать не может, кто я по крови. Конечно, я пыталась, но толку было мало. А ты? Чонин едва не поперхнулся кофе. — Я? — Ну да. Раз уж я рассказала о себе больше, чем тебе стоило бы знать… почему бы тебе не ответить мне взаимностью? Ты всегда мечтал о сцене? — Не то чтобы всегда. — Чонин помолчал, затем принялся разглядывать кофе в чашке. — Лет в восемь, наверное. Просто вдруг понял, что на сцене можно показывать настоящего себя, не боясь быть смешным. Когда люди не носят маски в обычной жизни, над ними, как правило, смеются и считают их… не придурками, конечно, но где-то возле. Когда же люди на сцене творят странные вещи… если над ними и смеются, то совсем не так, как в обычной жизни. — Кто бы мог подумать… Так для тебя сцена — способ самовыражения? Когда никто не мешает и не осуждает? И популярность не напрягает? — Напрягает. Иногда. Но у всего есть обратная сторона. Глупо было бы думать, что на сцене меня ждёт безоблачное счастье. Плата всегда есть, а я тот ещё циник и прагматик. Чонин успел вернуться в общежитие до полуночи. Дверь ему открыл Тао, подождал, пока он сбросит обувь, потом указал на правую ногу. Чонин с удивлением обнаружил алую нить, что свисала с его лодыжки. — У нас такое называют красной нитью судьбы, — хмыкнул Тао. — Якобы люди, которые предназначены друг другу судьбой, связаны красной нитью. Только не говори, что опять с кем-то флиртовал после того, как проводил нашего чудного фотографа. — Вовсе нет. И ты не в том возрасте, чтобы верить в подобные сказки. — Чонин двумя пальцами ухватил нить, снял с ноги и выпрямился, разглядывая трофей. Кажется, нить была из шёлка. Точно такая же, какая постоянно красовалась на левой лодыжке Мишель. Безусловно, Мишель была привлекательной. Очень. Но ещё она была иностранкой, дымила, как паровоз, обладала тяжёлым нравом, острым язычком и… И Чонин не чувствовал себя влюблённым в неё. Мишель была ему интересна, интриговала, вызывала восхищение своим талантом, но не больше того. И Чонин не верил во всякую китайскую чушь — был слишком для это прагматичен. Только в ту ночь он не выбросил красную нить, а вложил между страницами любимой книги и сунул книгу в ящик стола в своей комнате.