Крепче затяни узелок

4. Ручной фокус

Она старательно сохраняла строгий и деловой вид. И тщательно прятала сексуальность и чувственность за просторными нарядами и маской холодности. Чонин не сразу это заметил и понял — потребовалось время. Одну из сессий для журнала они проводили в студии Мишель, и Чонину полагалось позировать с обнажённым торсом. Первые год или два в начале своей сценической карьеры Чонин смущался в подобных случаях, а потом привык, как видно. К тому же, у фанатов и зрителей это всегда вызывало восторг. И если в те годы Чонин немного волновался, поскольку его всегда считали чересчур худым, то теперь — после семи лет на сцене — он научился относиться к таким сессиям по-философски. Да и, в конце концов, любому будет приятно искреннее восхищение. Чонин стоял у стены в расстёгнутой до пояса рубашке и наблюдал за Мишель, пытаясь понять, как она относится к подобным вещам. Однако лицо Мишель либо прятал фотоаппарат, либо она смотрела куда угодно, только не на Чонина. Вся в чёрном — обтягивающие бриджи и длинная просторная кофта с откинутым на плечи капюшоном, лишь уже знакомые Чонину полосатые гольфы — белое и ярко-розовое. Пальцы на камере — твёрдые чистые ногти умеренной длины без единого следа лака. На пальцах обеих рук — чуть желтоватые мозоли. На тыльных сторонах ладоней — бледные пятнышки от старых химических ожогов. Светлая матовая кожа, розовые губы, мягкий румянец на скулах, пушистые ресницы… В её лице всегда были яркие краски. И никакого макияжа. Просторная одежда на ней — и ни следа украшений. Длинные волосы либо убраны в хвост, либо заплетены в косу — не иначе. И почти всегда — в руках фотоаппарат, вместо прямого взгляда — объектив, вместо живого лица — чёрный пластик камеры. Мишель пряталась. Чонин только не знал, от кого или чего. Когда Мишель думала, что она одна, позволяла себе немного расслабиться. Чонин видел, как она сладко потягивалась или заводила руки за спину, сцепливала ладони в замок и томно выгибалась всем телом, запрокидывая голову. Ещё Мишель иногда забывалась и начинала машинально водить пальцами по голени или бедру, словно рисуя невидимые узоры, поглаживала предплечья, касалась пальцами ключиц или трогала шею. От других людей она предпочитала держаться подальше и всячески избегала физического контакта — даже дружеских объятий, похлопываний по плечу или рукопожатий… Зато ей нравилось трогать себя самой, а это было характерно для чувственных людей, остро реагирующих на прикосновения. Очевидно, Мишель считала это своей слабостью, потому и скрывала, и избегала физического контакта. Но прикосновения были необходимы ей как воздух, потому она и поглаживала машинально собственное бедро или голень, трогала ключицы и проводила пальцами по шее. Когда думала, что её никто не видит. Или когда забывала, что на неё смотрят. Чонин сам не понял, как так вышло, что он пригласил Мишель на ужин. Просто вдруг услышал собственный голос и понял, что именно сказал. Но отыграть назад он уже ничего не мог. И стоял, как дурак, в ожидании какой-нибудь язвительной фразочки. Но Мишель его удивила. Она молча смотрела на него своими необычными глазами, что казались странно удлинёнными. Светло-карие, вроде бы не такие уж и редкие, но при их виде думалось в первую очередь о чистой родниковой воде. — Ладно. Если там не многолюдно. Чонин моргнул от неожиданности — на согласие он точно не рассчитывал, но тут же прикинул, в каком из ресторанов есть отдельные кабинки или хорошие перегородки, дающие ощущение уединённости. А в качестве транспорта предпочёл такси — для Мишель это был самый комфортный способ передвижения по многолюдным улицам. Они начали с кофе и разговора, пока готовился их заказ, а Мишель пыталась усесться на мягких подушках так, чтобы её ноги никому не мешали. При всём её небольшом росте ноги у неё оказались длинными. — Ты всегда носишь гольфы? — А ты всегда расхаживаешь без носков? — отозвалась Мишель в присущей ей манере отвечать вопросом на вопрос. — Всегда. Так почему гольфы? — А почему именно босиком? Чонин поднял руки, признав поражение, и честно ответил: — Люблю танцевать, а танцевать всегда удобнее босиком. Мне нравится чувствовать твердь под ногами. Даже если танцую в обуви, всегда удобнее без носков — они мешают. Ты ответишь на мой вопрос? — Может быть. — Мишель вытянула ноги и покрутила ступнями. — Не знаю. Просто тоже не люблю носки. Чулки и колготки тоже стрёмные. В гольфах удобно. И ощущение такое… — Какое? — Будто массаж. Приятно. Этими словами Мишель подтвердила наблюдения Чонина и его выводы о её чувственности. Они помолчали, пока официант занимался их столиком, а когда вновь остались вдвоём, Чонин спросил напрямик: — Сколько тебе лет? Он устал ломать голову над этим вопросом. Интересовался у менеджера, но тот ничего не смог сказать, да ему и наплевать было на возраст Мишель, как и всем прочим. В их глазах она была просто иностранкой, которая выполняла ту работу, за которую ей платили. Её даже «белой лошадкой» не называли, поскольку рост у неё был смешным, волосы — тёмными, черты лица щеголяли восточным налётом, а одевалась она… странно. Со вкусом, но странноватым. И да, она отлично прятала свою сексуальность, изо всех сил стараясь быть неинтересной и незаметной. Заметить её привлекательность мог лишь тот, кто проявил бы к ней настойчивое внимание. — Столько же, сколько и тебе, — с безразличием отозвалась Мишель и потрогала кончиком пальца деревянные палочки для еды. Это тоже было ей свойственно — трогать, пробовать на ощупь. — Наверное. — А поточнее? — Я родилась в год чёрного водяного петуха. — Мишель слабо улыбнулась. — Насколько я знаю, ты тоже, поскольку родился до февраля девяносто четвёртого. Так ведь? Если кто из нас и старше, то я. Но всего на пару месяцев. На два с половиной, кажется. Чонин хмыкнул и отставил чашку с кофе. Формальностями теперь точно голову забивать не стоило. — Хочешь сказать, что мы похожи? — Почему нет? Говорят, ты редкостный трудоголик, а ещё много читаешь. А те, кто родился в этот год, как раз трудоголики и эрудиты. Они умеют быть искренними и откровенными, способны убедить кого угодно в чём угодно, любят порассуждать на всякие интересные темы. Их мнение часто отличается от мнения окружающих, что их совершенно не смущает, они энергичны и интересны, и обладают хорошим чувством юмора. Как думаешь, нам обоим это подходит? — Мишель покрутила в руке палочки. — Хорошее оружие. — Они для еды. — Но и оружие неплохое. Чонин промолчал — размышлял о словах Мишель. Ему эти слова подходили. Пожалуй, они подходили и Мишель. Сам он не видел, как она доводила до ума фотографии, но слышал, что она могла сутками торчать в студии, работая с цифровыми изображениями или проявляя плёнки. — Никогда не видел, как проявляют плёнку и делают фотографии. — Со временем никто уже не будет этим заниматься. Только больные на голову любители старины. Новая техника упрощает получение результата. — Но тебе ведь всё равно нравится. — Мне нравятся оба варианта. Лет десять назад старые фотоаппараты давали лучшее качество, и возня с плёнками себя оправдывала, но сейчас… сейчас можно получить тот же результат с помощью хорошей цифровой камеры. — Тогда почему ты продолжаешь возиться с плёнками? — Не знаю… — Мишель отложила палочки и чуть робко улыбнулась. — Это успокаивает и помогает сосредоточиться. Наверное. Или мне просто нравится это действо — в одиночестве, при алом свете во мраке смотреть, как медленно проступает изображение на бумаге. Почти магия. — И она внезапно сменила тему: — Я слышала, тебе предложили роль в фильме. Уже третью, кажется. — Слухи, — отмахнулся Чонин. — Я думала, тебе нравится играть. — Нравится. Но танцевать мне нравится больше. Хотя ты не увидишь, конечно, ты ведь не любишь ходить на выступления и концерты. — А ты танцуешь только на концертах? — Мишель спрятала улыбку за ладошкой. В светло-карих глазах заплясали чёртики. — А ты хочешь посмотреть? — Возможно. А ты хочешь потанцевать для меня? — Я всегда хочу танцевать. — Чонин не удержался от улыбки. Необъяснимо, но прямо сейчас он чувствовал себя счастливым настолько, что просто не мог убрать к чертям проклятую улыбку с собственного лица. Всё вокруг казалось уместным и естественным, даже алая нить на левой лодыжке Мишель — точно такая же нить, какая лежала в ящике стола в комнате Чонина в общежитии. С Мишель всё обретало простоту и лёгкость, и именно это Чонин ценил больше всего как в их рабочих отношениях, так и в их отношениях в прочее время. И даже дурацкая нитка на лодыжке Мишель больше не внушала ему подозрений, превратившись в неотъемлемый штрих в образе Мишель. К тому же, нитка была вполне реальной, и Мишель явно завязывала её сама и специально. Для чего-то. Вряд ли для того, о чём толковал Тао. Во всяком случае, Мишель не порывалась завязывать такую нить на чужих лодыжках — завязывала исключительно на собственной. А потом Чонин танцевал в классе на третьем этаже в главном здании компании и видел в зеркалах отражение Мишель. Она время от времени прятала лицо за камерой и раскрашивала зеркала вспышками, чтобы остановить мгновения и сохранить их на долгие годы — она это умела. А Чонин, возможно, впервые понимал Фауста Гёте… «Остановись, мгновенье, ты прекрасно». Но больше всего Чонин сейчас хотел навести объектив на Мишель и попытаться посмотреть на неё так, как она смотрела на него, пусть он и обладал иным талантом. Он в самом деле очень хотел попытаться, но так и не осмелился, о чём и пожалел спустя неделю.