Крепче затяни узелок

***

«Портрет — это повторение в пластических формах, линиях и красках живого лица, а фотография удерживает застывшее выражение лица в один момент. Потому если лицо попадает в кадр, главное в нем — смена выражений. Живые лица, которые отличаются богатой мимикой и быстрой сменой выражений, фотографировать всегда сложнее всего, потому что трудно выхватить фрагмент, эмоцию из яркого калейдоскопа, что движется и меняется непрерывно, рассказывая целую историю, а не показывая отдельные кадры на заказ». Искусство фотографии

***

8. Фотозум

Чонин нашёл её на крыльце. Она стояла в слабом свете фонарей, окутанная ночным сумраком, и потерянно теребила пальцами ремешки туфель. На босых ступнях пальчики были зябко поджаты. И она с упрямой решимостью смотрела на убегающие вниз ступени. — Наверное, стоит взять такси, — предложил Чонин, остановившись рядом с Мишель, но она помотала головой. — Хочу пройтись, а не проехаться. До отеля не так и далеко. — Даже если ты наденешь туфли… ты же стёрла ноги. Мишель искоса посмотрела на него, медленно перевела взгляд на его ступни и хмыкнула. — Мы можем махнуться обувью. — Что, прости? — Чонин подумал, что ослышался. — Снимай ботинки, — потребовала Мишель. — У тебя не настолько большая ступня, думаю, в твоих ботинках мне будет достаточно удобно. А на моих туфлях нет задников, так что ты вполне в них влезешь. — Ты издеваешься? — Так я и думала. Любишь строить из себя рыцаря, а как до дела доходит… — Она сердито фыркнула, демонстративно задрала нос и медленно начала спускаться по ступеням босиком. Чонин на миг прикрыл глаза, вздохнул, опустился на верхнюю ступеньку, ничуть не волнуясь, что может испачкать брюки, и потянул за шнурок на левом ботинке. Мишель обернулась и удивлённо вскинула брови, увидев, что именно он делает. И Чонину доставило удовольствие восхищение в её глазах. Восхищение — в его адрес. Стремительная смена эмоций в её лице завораживала. — Ладно, беру свои слова назад. Отваги у тебя хватает. — Она приблизилась и протянула ему свои туфельки. Обмен обувью прошёл в молчании. Мишель села рядом и надела его ботинки, тщательно их зашнуровав. Чонин честно попытался засунуть ногу в изящную туфельку. Ступня у него была узкая, но не настолько, насколько требовалось. — Прости, но, кажется, я в них не влезу при всём желании. — Какая досада, — ответила ему широкой улыбкой Мишель. — Ты переживёшь прогулку босиком? Я мужественно поведу тебя, стараясь выбирать дорогу поровнее, идёт? — Можно подумать, у меня есть выбор… — пробормотал Чонин, ухватил туфельки Мишель за ремешки и поднялся, протянул свободную руку, чтобы Мишель могла уцепиться за неё и встать с его помощью. — Как твои стёртые ножки? — Бесконечно тебе признательны за спасение. У тебя удобные ботинки. — Иногда ты настолько несносна, что мне хочется сбежать от тебя подальше. — Пока ты босиком, мне не грозит одиночество. Сбежишь в отеле, так и быть. Когда я верну тебе ботинки. — Признателен вам за вашу доброту, сударыня. Смею предложить вам руку, дабы вы могли на неё опереться. — Благодарю вас, мой рыцарь, — поддержала его шутливую игру Мишель и открыто улыбнулась, позабыв о том, что она привыкла прятаться. — А ты романтик. Ну или любишь им притворяться. — Даже не пытался. Сплошные экспромты. Но рад, если тебе это нравится. — Последний романтик на земле, — подытожила Мишель с тихим смешком. — Ты прав, мне нравится. Это редкое явление всё же. И я не надеялась, что ты отдашь ботинки и всерьёз попытаешься надеть мои туфли. Любой другой на твоём месте послал бы меня к чертям. — Тогда я рад, что оказался на своём месте в нужное тебе время. Не хотелось бы посылать тебя к чертям. Идём? Чувствовать прикосновение её руки к предплечью было невыразимо приятно. Как и чувствовать, что она держится за него, опирается на него и позволяет себя вести по безлюдным улицам. Это её доверие — хоть и временное — льстило. Точно так же, как его ботинки — на её ногах, пускай даже ботинки оказались немного ей велики, да и смотрелись в сочетании с платьем нелепо. На полпути их застиг дождь — они и спрятаться никуда не успели. Буквально две секунды потребовалось, чтобы промокнуть до нитки. Как ни странно, Чонин не чувствовал холода. Наоборот, влага под ногами приятно остужала горячие ступни. Мишель пришлось вытащить из волос заколки, шпильки и ленты и распустить их, потому что намокшие тяжёлые пряди не желали лежать аккуратно. И Чонин впервые видел её с распущенными волосами, сбегавшими по спине ниже талии. Холл отеля они пересекли под удивлёнными взглядами случившейся там публики, но в лифте Мишель поникла и опустила голову. И Чонин разглядел горькие складочки в уголках её губ. Она продолжала держаться за него, крепко сжимая его рукав пальцами. Не просто крепко, а даже, скорее, отчаянно — как будто боялась, что он отнимет у неё руку и лишит своей поддержки. — У тебя хорошая выдержка. — Он попытался подбодрить Мишель. В ответ на его слова она вскинула голову, посмотрела на него снизу вверх, но тут же отвела глаза, тихонько вздохнула и возразила: — Дело не в выдержке. Когда ты ничего не можешь изменить и ни на что не можешь повлиять, остаётся только делать вид, что ты ничего не замечаешь. И что тебя ничто не волнует. Наверное, на самом деле многие бояться показаться смешными, но всем не хватит места на сцене. Как по мне, так это ещё страшнее — выйти на сцену и намеренно подставить себя под множество взглядов. Я не такая смелая, как ты. — Откуда тебе знать, если ты не пробовала? — Пробовала. Итог был предсказуем. — Только не говори, что шлёпнулась в обморок. Мишель даже не улыбнулась, не оценив его шутку. В номере она молча сняла ботинки и вернула ему, сухо попрощавшись напоследок. Чонин двинулся по коридору к своему номеру, но, сделав всего пару шагов, заметил, что по-прежнему держит в руках изящные туфельки. Вернувшись к двери, он легонько толкнул её. Наверное, неплотно захлопнул, когда уходил, так что дверь поддалась. Он зашёл в номер и замер на месте, потому что Мишель стягивала мокрое платье через голову. Она увидела его только тогда, когда окончательно сняла платье. Испуганно прижала влажную ткань к груди и растерянно застыла, глядя на него с настороженным ожиданием. Чонин непроизвольно разжал пальцы, и туфельки почти беззвучно упали на ковёр. — Всё-таки ты его носишь… — хрипло пробормотал он с трудом, плохо понимая, что вообще говорит, потому что на светлой коже Мишель яркими узорами пылало алое кружево — тонкое, казавшееся воздушным и невесомым… и совершенно ничего не скрывавшее… И стоило лишь подумать, что это кружевное бельё постоянно пряталось раньше под одеждой Мишель… Их разделяли всего два шага, и Чонин отчётливо видел влажный блеск матовой кожи, рассыпанные по ней родинки, тонкие красные бретельки на красиво обрисованных плечах. Мишель не выглядела хрупкой и утончённой, скорее уж, крепкой и здоровой. И смотреть хотелось сразу на всю Мишель, хотя взгляд своевольно задержался на левой руке. От плеча к локтю по светлой коже сбегали заметно выделявшиеся неровные полоски старых шрамов. Точно такие же были на левом боку — начинались на рёбрах под грудью и спускались на бедро, где их не скрывало алое кружево. Они доходили почти до колена, чётко проступая под плёнкой чулка. И все эти шрамы оказались одинаковой длины. Вряд ли их оставили ножом, потому что когда-то эти порезы явно были неровными, рваными. И заживали долго. Меньше всего верилось, что Мишель нанесла такие раны себе сама — особенно те, что расчертили её левый бок. Наверняка это сделал кто-то другой. Мишель пристально смотрела на него, плотно сжав губы. Её пальцы, стискивавшие мокрое платье, побелели от напряжения. Хотя надолго её не хватило: она опустила голову и нервно дёрнула левым плечом, чтобы спутанные длинные волосы упали ей на грудь и немного спрятали левую сторону её тела. Преодолеть разделявшее их расстояние и даже не заметить это… Под ладонью Чонина кожа Мишель на спине казалась гладкой и прохладной. Мишель попыталась отступить на шаг, но он ей не позволил: удержал за талию одной рукой, вторую запустил в её волосы, чтобы тронуть кончиками пальцев затылок, а большим пальцем медленно провёл по её скуле, заставив тем самым Мишель посмотреть на него. Он наклонил голову: не касался ещё её губ, но чувствовал её дыхание. Мишель смотрела на него и не пыталась отстраниться. Просто смотрела, больше не скрывая затаившуюся в глазах боль. Наверное, ему следовало подумать и задать несколько вопросов, но думать не хотелось, как и спрашивать. Всё равно же было ясно, что Мишель ни на один вопрос не ответит — это прекрасно читалось в её лице. Чонин помедлил, потом наклонил голову ещё чуть ниже, позволив себе невесомо коснуться губами нижней губы Мишель. Это не слишком-то походило на поцелуй. Он всего лишь с осторожностью пробовал нежную кожу на вкус, бережно посасывал её нижнюю губу и ждал. Ждал, пока мокрое платье упадёт на ковёр, а её ладони лягут ему на плечи, сомнут влажную после дождя ткань, и губы слабо дрогнут и попытаются ответить на поцелуй. Целоваться она не умела. И отклик её губ был по-детски наивным и неловким. Но он был. И когда Чонин целовал её уже по-настоящему, воспользовавшись этим немым разрешением, она просто сжимала его плечи и не пыталась сделать вдох или выдох. На время. Чонин отстранился, чтобы посмотреть на её лицо. Из-под опущенных ресниц без остановки катились слёзы, блестели на щеках. Потом Мишель всё же отпрянула, резко отвернулась и спрятала лицо в ладонях. Тишину в номере нарушил едва слышный всхлип, сменившийся глухими рыданиями. Чонин пытался обнять Мишель, она же сопротивлялась до тех пор, пока оба не оказались на ковре. Чонин сидел, прижав её к себе, и тщетно пытался разобраться в потоке обрывистых фраз, перемешанных с рыданиями. Мишель говорила не по-корейски, и он ни слова не понимал. Её голос был ломким, то и дело срывался, и она по-прежнему закрывала лицо ладонями, отчаянно пытаясь спрятать слёзы. Чонин растерянно гладил Мишель по голове и слабо себе представлял, чем и как её можно утешить. Он не знал доподлинно причину её слёз, хоть и предполагал, в чём тут дело. Но его предположения оставались лишь предположениями. Он аккуратно заложил за левое ухо Мишель длинную прядь и под пальцами ощутил неровность. Осторожно провёл по коже и убедился, что за ухом Мишель был такой же шрам, как те, что расчертили её кожу на левой стороне тела. Все эти полосы походили на отсчёт. Словно кто-то оставлял на Мишель черту за чертой, отсчитывая дни. Только теперь Чонин в полной мере понял реакцию Мишель на комплименты, когда каждый из них, должно быть, казался ей жестокой насмешкой. И понял, почему она постоянно пряталась, не желая привлекать к себе внимание. Мишель уткнулась лицом ему в грудь и сильнее впилась пальцами в его плечи, а потом он различил тихий вопрос: — Ты всё ещё… хочешь… меня? — Судорожный вдох, напряжённая спина под его ладонями. — Знаю, это выглядит унизительным, но… Иногда мне хочется чего-то яркого в моей жизни. Чего-то, что не оставит после себя сожалений. Чего-то такого, чего никогда не было и не будет. Да, глупо, но просто… Она чуть отодвинулась, провела тыльной стороной ладони по щеке, смахивая слёзы, словно мальчишка, закусила губу и бросила на Чонина быстрый взгляд из-под влажных ресниц. Слёзы всё ещё струились по её лицу, но выражение глаз стало привычным, а тень боли затаилась в светло-карей глубине. Хотя она всё-таки сожалела — сожалела, что позволила Чонину увидеть её слабость. Сожалела, но не намеревалась жалеть себя дальше. Закусив губу сильнее, она тронула пальцами бретельку на левом плече и медленно сдвинула. Чонин накрыл её ладонь собственной, заставил замереть, потом наклонился к её плечу и согрел мягким поцелуем один из шрамов. — Мне дождя хватило, так что перестань заливать меня слезами, — едва слышно велел он, провёл кончиком языка по шраму и твёрдо добавил: — Просто помолчи, ясно? Он прикрыл глаза, ощутив прикосновение её пальцев к щеке, и слабо улыбнулся. Она всё-таки перестала реветь и замолчала, что радовало. Поговорить они могли и после, а прямо сейчас им разговоры точно были не нужны.