Крепче затяни узелок

10. Фильтр Байера

Мишель держала в руке картонный стаканчик с кофе и смотрела в окно, поглаживая пальцами другой руки лежавший у неё на коленях фотоаппарат. Часть пути она провела под курткой Чонина, уронив голову ему на колени. Отсыпалась под прикрытием высоких спинок сидений. Пока Мишель спала, Чонин слушал на повторе композицию Бон Джови «Alive», выхватывая из неё те слова, которые не так давно Мишель цитировала по-корейски. Чонину пришлось пересмотреть своё отношение к музыке. Он даже пообещал себе купить собрание альбомов. — Ларс немного рассказал мне о тебе, — выключив плеер, сказал он, чтобы привлечь внимание задумавшейся о чём-то Мишель. Кофе она не пролила, но вздрогнула и резко повернула голову, чтобы устремить внимательный взгляд ему в лицо. — Вот как… Надеюсь, тебе было не слишком скучно слушать его. — Отнюдь. Я же почти ничего не знаю о тебе, но это не значит, что мне не хотелось бы это изменить. — Я не так интересна, как ты думаешь, — пробормотала Мишель, отвернулась к окну и поднесла к губам стакан с кофе. Сделав глоток, тихо добавила: — Ты намного интереснее. И я о тебе знаю тоже немногое. — Мы оба любим красное, — хмыкнул Чонин. — Я могу ответить на любые твои вопросы, если ты ответишь на мои. Поиграем? — Не слишком заманчиво, если учитывать, что о тебе говорят одногруппники. — А что они говорят? — Что ты почти никогда не проигрываешь. — В этой игре нет ставок. Чего тебе бояться? Мишель смяла пустой картонный стакан и бросила на него странный взгляд поверх плеча, потом кивнула, соглашаясь на игру. — Спрашивай, — предложил ей Чонин и удобнее развалился на сиденье, дотянулся до её колена пальцами и принялся рисовать невидимые круги на светлой коже, обводя старые шрамики. — Ладно… — Мишель покосилась на его пальцы, но возражать не стала. — Каким тебе запомнилось детство? — Сложный вопрос. Я вырос на юге. Много солнца, моря, ветра… Солёный запах и горячий песок. Жара, сводящая с ума. Хотя время было хорошее. Мечты были лишь мечтами и доставляли много беспокойства. Я не знал, смогу ли заинтересовать компанию, не знал, действительно ли так хорош, как мне порой об этом говорили. Друзья, дом, школа, глупые выходки. Хотя мне никогда не доставалось всерьёз за мелкие хулиганства. Не из-за хитрости или чего-то в этом духе. Просто я всегда почему-то нравился женщинам. Любым. Поначалу даже при этом было сложно, но постепенно до меня доходило, что достаточно быть спокойным и вежливым, чтобы с рук сходили все проделки. Хотя, наверное, детство у меня было коротким. Оно закончилось в тот самый миг, когда я всё-таки стал трейни. Взгляд на всё поменялся. Трудно сохранять прежнюю наивность, когда тебе каждую секунду говорят, как в чужих глазах может выглядеть каждый твой поступок. Когда понимаешь, что каждый твой шаг требует ответственности и дальновидности… это меняет абсолютно всё. А каким было твоё детство? Мишель пожала плечами и опустила голову, рассматривая смятый картонный стакан. — Если оно у меня и было, то я всё равно его не запомнила. — Ларс говорил, что ты ничего не помнила. — Сильно сказано. Но мои воспоминания словно рябь на воде — нет ни начала, ни конца, ни какой-либо определённости. — Но твои родители… — Не думаю, что они у меня были, — отрезала Мишель. — И разве мы не играем по принципу «один вопрос — один ответ»? — Прости. Твой вопрос? — Чонин легко уступил, потому что понимал — не время и не место. Но однажды он спросит снова, и Мишель придётся ответить. Он не верил, что она не помнила. И сама Мишель ни разу так не сказала — она старательно уклонялась от ответа. Да и если вспоминать рассказ Ларса, то Мишель вообще не говорила несколько лет. Как кто-то мог знать, что она помнила, а что нет? — Когда ты первый раз переспал с женщиной? Чонин в эту секунду как раз поднёс к губам пластиковую бутылку, чтобы сделать глоток воды. На миг позже — и содержимое бутылки оказалось бы у него на джинсах. — В пятнадцать, — ответил он, немного придя в себя. — Не думал, что тебя могут интересовать такие вещи. — Мне интересно всё, что, так или иначе, касается тебя. Хотя твой ответ мог бы быть более развёрнутым. Он слабо улыбнулся, но кивнул и послушно ответил более развёрнуто: — Она была на три года старше и постоянно так смотрела на мои плечи, что мне стало любопытно до чёртиков. До сих пор не представляю, что такого особенного было в моих плечах, но стоило ей дотронуться — и остановиться она не смогла. Мишель повернула голову, полюбовалась на его плечи и закусила губу, потом тихо заметила: — Я очень хорошо её понимаю. Твой вопрос. — Как ты оказалась в приюте? Мишель сбросила туфли и забралась на сиденье с ногами, подтянула колени к груди и обхватила их руками. — Это довольно скучно и банально. — Её мягкий голос стал прохладным и как будто безжизненным. — Но если тебе так хочется знать… Это было в Сааре, в Германии. До сих пор не знаю, какие там обычно зимы, но тогда мне казалось, что было очень холодно. Не помню, что приключилось с моей обувью. Пришлось разрезать свитер, чтобы закутать ступни. Поначалу я бродила то ли по ярмарке, то ли по рынку. Торговцы и другие люди порой угощали меня всякими мелочами, но потом меня прогнали оттуда другие дети. Идти мне было некуда, а так хотелось просто немного посидеть в тепле и съесть что-нибудь. Мишель вздохнула и прикрыла глаза. — Я не помню, где услышала, что в тюрьме кормят. Просто эта мысль прочно засела в голове. Я околачивалась возле полицейского участка, но никто не хватал меня и не сажал в тюрьму. Я тогда решила, что дело в моей невиновности. В тюрьму ведь сажали преступников, а пока я не совершила преступление, меня не имели права арестовать. Я помню, что подобрала с земли камень и бросила его в полицейскую машину. Кажется, на меня тогда долго кричали, но это я смутно помню. Когда до безумия хочется есть, восприятие притупляется. Зато потом я сидела в тепле, пила что-то горячее и сладкое и грызла аппетитно хрустящее печенье. Это печенье было самым вкусным из всего, что я пробовала в жизни. Я знаю, что это не так, но в тот день оно стало праздником для моих вкусовых рецепторов. Кажется, после я уснула, а когда проснулась, была уже в приюте. Так вот получилось. А потом он нашёл меня… Мишель умолкла, откинулась на спинку сиденья и устало усмехнулась. Чонин прикоснулся к её руке, погладил пальцы и постарался ничем не выдать тех чувств, что он сейчас испытывал, потому что Мишель не ждала от него ни жалости, ни сочувствия. Она и говорила о своём прошлом отстранённо и холодно, просто рассказывала о том, что ей вспоминалось, без задней мысли. Рассказывала так, словно эти воспоминания принадлежали не ей, а постороннему человеку. — Не уверена, что хочу продолжать игру. Количество вопросов и ответов у нас одинаковое. Самое время остановиться. Вовремя, потому что к ним сунулся менеджер с расписанием на день. Их ждала ещё одна фотосессия и возвращение в Корею — присутствие Чонина на одном из ежегодных мероприятий было необходимостью. Пережить это удалось, благо, имелся отличный стимул — Мишель пригласили на закрытую вечеринку по поводу после торжественной части мероприятия. И Чонин застал её в компании вездесущего Тао. Тот поигрывал бокалом с шампанским и увлечённо излагал свою версию, объясняющую наличие алой нити на лодыжке Мишель. — Понимаешь, это вроде такой легенды про алую нить, соединяющую предназначенных друг другу людей. Самое забавное, что я видел такую же штуку на ноге у Чонина. — Я вкладываю в это иной смысл, но спасибо за историю. — Мишель отвернулась от Тао, чтобы забраться в тёмный уголок, но замерла, наткнувшись взглядом на Чонина. Он же продолжал с интересом рассматривать её. Отметил алую нить, завязанную им на тонкой лодыжке, под шёлком чулка, красное платье и распущенные волосы. Чонин подошёл к Мишель и негромко процитировал: — «Хочу женщину, а не девочку. Покажи мне шёлковые чулки, сладкие речи, помаду и длинные локоны…» ** Мишель спрятала улыбку за прижатой к губам ладошкой, потом опёрлась на его руку и стала серьёзной, несмело взглянула на него снизу вверх и тихо спросила с неуверенностью: — Тебе нравится? — Разве может быть иначе? Потанцуешь со мной? — Звучит кощунственно. Разве есть такая женщина, которая могла бы танцевать с тобой? — Позволь мне самому решать этот вопрос. Так ты потанцуешь? — Разве я могу отказаться? — едва слышно произнесла Мишель и доверчиво протянула ему ладонь. Чонин привлёк Мишель к себе, закружил под музыку, что ненавязчиво разливалась по залу. Они просто смотрели друг на друга и медленно кружились, пока Мишель не решила заговорить вновь. — Ты похож на сказку. Я знаю, что она скоро закончится. И знаю, что хэппи-энда не будет, но сказка от этого не становится менее желанной и сладкой. — Звучит не слишком оптимистично. — Так и должно быть. Я не знаю, как и за кого живу, но если есть ты, это имеет смысл. Не хочу, чтобы ты думал обо мне плохо. Я ведь всё понимаю и ни на что не претендую. Всё, чего мне хочется, так это чтобы сказка не заканчивалась прямо сейчас. Пусть хоть немного, но подольше. — Вовсе не обязательно… Мишель покачала головой. — Мы оба знаем, что будет, если кто-то узнает. Мы оба знаем, что твой контракт истекает только через три года, а три года — это много. И мы оба знаем, что я тебе совершенно не подхожу. И уже неважно, что я думаю о тебе и как отношусь. Это не имеет никакого значения. Для меня же важно лишь то, что ты рядом со мной прямо сейчас и всё ещё хочешь меня. — Смело. Не всякий смог бы сказать такое другому человеку, — пробормотал Чонин, крепче обняв Мишель. — Смелостью тут и не пахнет. Это не смелость, это отчаяние. Когда тебе нечего терять, благоразумие и инстинкт самосохранения лишаются всякого смысла и превращаются в непозволительную роскошь. Не думай обо мне плохо, но и не думай лучше, чем я того заслуживаю. Просто с тобой мне не хочется притворяться. Хотя мне точно так же не хочется, чтобы ты знал обо мне то, что я хотела бы навсегда похоронить в прошлом. Мишель остановилась и отступила на шаг, потом плавно развернулась и двинулась к выходу. Она впервые не пряталась и выглядела соблазнительной и желанной в красном. Она замедлила шаг, бросила на Чонина долгий взгляд поверх плеча. Алые губы, блестящие глаза, длинные волосы, спадавшие на спину… Она отвернулась и продолжила путь, а он последовал за ней, потому что она походила на головоломную загадку из его любимых книг. Чонин никогда не представлял себя в роли детектива, но в случае Мишель искать ответы мог лишь он. Она была вызовом только для него одного. Она была вызовом, и Чонина уже не волновало, как это называлось — страстью, дружбой или, чем чёрт не шутит, любовью.