3.
6 августа 2015 г., 14:42
Рима провожала солнце в темных очках, а Дофламинго наблюдал за угасанием светила в отражении на маленьких стеклах. Девушка ежилась от порывов морозного ветра, но продолжала сидеть на шезлонге, пряча голову и ноги в его розовом халате. Осушив последнюю бутылочку коньяка, прихваченную из мини-бара, Джокер сел по-турецки на соседний шезлонг и устало прикрыл глаза. Солнце почти укрылось горизонтом, ветер ожесточился, царапая лицо.
— Иди сюда, — девушка без промедлений села между его ног, прижимаясь спиной к теплой и широкой груди. Дофламинго обнял ее, натянув тонкий плед на них обоих и уткнулся лбом в ее макушку. От нее пахло сигаретами и сладким пломбиром. Странное сочетание, но ему нравилось, он уже привык.
Она все-таки уговорила его остаться дома и ничего не делать, и вот уже два дня они валялись в кровати, заказывали вредную еду, смотрели банальные мелодрамы, смеясь над мелкими переживаниями героев.
Все так заурядно. Непривычно для обоих, но есть в этом времени некая своеобразная очаровательная прелесть, которая запомнится и будет всплывать перед глазами не выбирая времени и места, распространяя слабые мурашки по коже.
Донкихот знал о ней ровно столько же, сколько она о нем. Времени спросить не находилось, или его специально не замечали. Но он был уверен, что она пробежала не одну земную верть, прячась от проблем, боли, самой себя, и, не найдя спасения нигде, остановилась в том клубе.
— Что с тобой было?
— Тебе оно надо? — Джокер почти физически ощутил ее отвращение от воспоминаний.
— Я же спрашиваю.
— Шрамы и ожоги на моей спине — отметины отцовских пьянок. Я ходячий календарь последних десяти лет. Но я отлично помню первый — мне было девять, мама бросила нас. Это был телефонный шнур. Он клялся, что больше этого не повторится, что он обезумел от горя, от любви. Я поверила. Верила следующие полгода, потом терпела и пыталась его вытащить, но получала лишь новые шрамы.
В опеке говорили, что роднее отца у меня никого, и в детдоме лучше не будет. Они не врали — меня лупили и там. Я, конечно, пыталась отбиваться, но, как показывают выписки из травмпункта, боец из меня никудышный. Я сбежала домой, где сразу же получила ожоги от отца и его дружков. Потом это стало традицией. Убежать можно было только в окно; я убегала, ломала ноги, они, наверное, были счастливы — с гипсом сопротивляться труднее.
Я помню последний день ярче, чем хотелось бы: трое здоровых мужиков норовили лишить меня анальной девственности. Лишь лошадиные дозы алкоголя спасли мой зад, но от изнасилования не уберегли. Я помню, как отец брал две бутылки с каждого желающего, как трещали вещи, помню перегар и пот, помню как прилетело чем-то по спине за то, что плакала.
А потом этот клуб.
Я сама наглоталась всего подряд и залила последний обед дешевой водкой. В грязном туалете хотела отдаться парню, имя которого даже не знала. Это и неважно было — я чувствовала, что вырубаюсь, и была готова умереть у него в руках.
Но вдруг меня будто передернуло. Наверное, инстинкт самосохранения. Я пыталась уйти, в голове была одна мысль: «Я сейчас умру. Прямо здесь». Это было страшно.
Потом меня выбросили в переулок, откуда ты меня забрал.
Рима говорила тихо и ровно, иногда комкая халат. Джокер внимательно слушал, с каждым словом принимая решение не выпускать ее из гостиницы никогда. Не отпускать от себя вообще.
— Хочешь убить его?
— Не уверена, — пожала плечами она.
Дофламинго удивился тому, как отец выбил все чувства из нее. Даже ненависти не осталось. Теперь можно слепить все что угодно.
Конструктор живого человека — создавай на свой вкус и цвет.
Возможно, он это и планировал.
Джокер ждал, когда она спросит о нем, но Рима молча курила, загоняя скелет обратно в шкаф, под сотни замков и запоров. Она знала, что он скоро вырвется. Хорошего не жди.
А знать о Дофламинго ей не хотелось: интерес пропадет, как только она услышит, прошлое своего палача.
«Если богу пустить немного крови — перестаешь верить в его могущество»
