Эти странные дни

      Таня, по-прежнему замерев на месте, во все глаза уставилась на соседа. Увидеть его было для нее все равно, что врезаться на бегу в стену, о наличии которой она не подозревала. Раньше она никогда не смотрела в его лицо настолько долго, обычно она сразу опускала глаза, поэтому не могла рассмотреть его полностью, для того чтобы запомнить и в голове свободно воссоздать его образ, который после можно будет перенести наброском на бумагу.       И в такой момент сосед некстати был одет в куртку, так что татуировок на его руках не было видно. Зато таких иссиня-черных волос на его голове она никогда не видела. Блестящие и довольно длинные, они доходили до воротника его кожаной куртки.       Некстати Тане вспомнились слова матери, которая считала, что длинные волосы носят только психи и злодеи. У нее появилось достаточно глупое и неосуществимое желание потрогать его волосы рукой, чтобы проверить: действительно ли они столь же шелковисты на ощупь, как и на вид.       Створки лифта начали закрываться во второй раз, тогда парень, шагнув вперед, нажал на панели кнопку, чтобы они опять остались открытыми.       – Девочка… как тебя там зовут… – зло цокнул сосед, вспоминая ее имя. – Аня… нет… Таня! Не тормози! Сейчас не зайдешь, уеду без тебя.       «Откуда он знает, как меня зовут?»       Его раздраженный голос, будто бы тронутый льдом, вывел ее из ступора. И сильно вздрогнув, она все-таки опустила глаза, и быстро прошла в лифт, тихо пробормотав слова благодарности.       Он отпустил кнопку и сделал шаг назад. Створки, наконец, закрылись, и лифт неспешно начал опускаться.       Таня хотела было забиться в уголок, но подумала, что это выглядело бы очень глупо. Поэтому она осталась стоять у самого входа в лифт, спиной остро ощущая его присутствие.       Отчего под ложечкой у нее что-то противно сосало, хотя сосед совсем даже и не смотрел на нее.       «Девочка, он назвал меня девочкой, как будто мне десять лет» – отстраненно подумала она.       Наверно, он считает ее еще ребенком. А имя знает, потому что живут они напротив, стены тонкие, а мама дома часто громко кричит на нее…       На пятом этаже лифт остановился, впустив их престарелую соседку Зину из четырнадцатой и ее сына с огромным горшком фикуса в руках. Тане ничего не оставалось, как отступить вглубь кабинки, освобождая пространство для матери и сына, которые активно о чем-то спорили. За ними вдруг в последний момент зашла еще какая-то женщина с мужчиной, и в кабинке стало сразу как-то тесновато.       Она неожиданно оказалась почти впритык со своим соседом-напротив, который явно был не в восторге от скопившегося народа в лифте. Он поправил воротник своей куртки и случайно задел при этом руку Тани, которая незамедлительно вздрогнула, как ошпаренная, и сильнее вжалась в угол кабинки.       – Куда столько растений, мама! – продолжал ворчать сын соседки с фикусом в руках. – Кто за ними на даче сейчас будет ухаживать, ты подумай!       Старушка, упрямо поджав губы, проскрежетала:       – Ну не вам же их оставлять! Света твоя тогда погубила все мои растения и сейчас погубит. Какая из нее хозяйка, если она даже за цветами ухаживать не может, они все у нее засыхают? Поэтому не-ет. Все свое ношу с собой!       Мужчина, кажется, начал вслух читать какую-то молитву. Сама же старушка вдруг обратила свое внимание на Таню.       – О, Танечка, привет! – приветливо улыбнулась она, обнажая неполный комплект зубов во рту. – Как там твоя мама поживает? Она дома? Все хотела с ней поговорить. Пусть, как будет свободное время, Аллочка ко мне зайдет, хорошо? Передашь ей?       Девушка, натужно улыбнувшись, кивнула головой, дрожащим голосом поздоровавшись. Ей всегда было ужасно сложно поддерживать разговор с чужими людьми. Она попросту не знала, что надо говорить и всегда мычала что-то неразборчивое.       – Какая хорошая девочка! – все продолжала, как назло, щебетать соседка. – По-прежнему в музыкальную школу ходишь? Твоя мама говорила, что тебя там хвалят, – а после, будто о чем-то вспомнив, старушка резво повернулась к своему сыну, и забрюзжала: – Вот видишь, как детей нужно воспитывать! А твоя Света куда моих внуков водит? В кафешки, киношки всякие, нездоровой едой кормит, так и сидят они дома перед компьютерами, ничем не занимаются! Я сколько раз говорила, что нужно…       Сосед, стоящий напротив нее, демонстративно громко тяжело вздохнул, а старушка все продолжала компостировать своего сыночка.       Когда лифт, наконец, остановился на первом этаже, Таня чуть не расплакалась от облегчения, подумав, что еще несколько секунд, проведенных в этой кабинке, точно сведут ее с ума.       Выбравшись на улицу, Каплунова, уже не оглядываясь, понеслась на остановку, где (слава всем Богам!) как раз только-только остановился нужный ей автобус.       В школу, а точнее, в специализированную гимназию №34, она успела ровно за минуту до звонка на первый урок. В просторном холодном холле главного корпуса уже никого не было.       Решив не тратить драгоценное время на смену обуви, Таня сразу направилась к нужному кабинету, как на повороте в коридор неожиданно нос к носу столкнулась со своей классной руководительницей, у которой и должен был быть первый урок.       – Здравствуйте, Надежда Романовна, – задыхаясь от бега, хрипло пробормотала Таня, силясь отдышаться.       – Здравствуй, Каплунова.       Надежда Романовна, учительница истории, обществознания и права в ее классе, окинула свою ученицу внимательным взглядом, в которым был отголосок неподдельного интереса.       Таня привычно сжалась под настырным жадным взглядом. В этом новом учебном году весь преподавательский состав так на нее пялился, старательно выискивая симптомы ее прошлогодней «болезни», а когда так и не находил их, резко терял к ней всякий интерес.       Так и сейчас, не найдя в ее внешности «подозрительного», интерес сразу же угас в серых глазах учительницы, уступив место профессиональной учительской холодности.       – Ты выглядишь… лучше, – после секундной заминки выдала женщина, на языке которой «лучше» звучало как: «не так паршиво, как прошлой весной».       Таня автоматически кивнула головой.       – Если у тебя появится опять… это. Ты всегда можешь обратиться ко мне, выговориться, и мы вместе что-нибудь придумаем. Договорились?       Таня опять автоматически кивнула головой. Ей уже не первый раз преподаватели предлагали якобы «помощь», которая ровным счетом сводилась к тому, чтобы при первых признаках беспокойства оперативно позвонить ее маме. И с чувством выполненного долга забыть об этом.       – Хорошо. Ну, иди в класс. Урок уже сейчас начнется.       Когда Таня зашла в кабинет истории, все присутствующие, как по команде, посмотрели на нее. На мгновенье в классе образовалась абсолютная тишина, а после, так же внезапно потеряв к ней всякий интерес, ее одноклассники вернулись обратно к своим тихим переговорам между собой, пользуясь отсутствием учителя.       Девушка заняла свою привычно пустующую парту у окна последнего ряда. Место – невидимка, странно, но сюда обычно не доходили взгляды ее одноклассников и учителей, останавливаясь аккурат на парте перед ней. Даже робкое питерское солнце, чаще обдавало своим холодным теплом первые парты и сидящих за ними хрупких тонкокостных девочек в белоснежных форменных рубашках.       Таня тоже была хрупкой и тонкокостной, ниже всех своих одноклассников на полголовы, только вот с ней с класса пятого редко кто сидел, разве что в случае крайне необходимости, когда больше не было свободных мест или же во время важных контрольных, проводимых к концу учебного года.       Нет, нельзя сказать, чтобы Таня была главным изгоем класса и терпела ежедневные издевки над собой. Этого не было. Как и не было у нее в классе друзей и даже просто приятелей. Скорее, на нее просто старались лишний раз не обращать внимания, как одноклассники, так даже и учителя.       Ей казалось, что в классе все ее считают немного странной, а после прошлогоднего события и вовсе психически нездоровой. Однако эта отдаленность Тани от остального класса и преподавательского состава произошла далеко не из-за «странностей» ее характера, а, как ни парадоксально, из-за матери.       Нездоровая социальная активность Аллы Львовны, в первую очередь, конечно же, была направлена на гимназию, в которой училась ее дочь. Иных родителей классные руководители буквально угрозами заставляли появиться хоть на одной родительском собрании, ее же мать сама терроризировала бедную Надежду Романовну с требованиями устраивать эти собрания чуть ли не каждую неделю. В родительском комитете же (где она являлась непосредственно главой) ее все боялись и уже давно не спорили против того или иного ее решения, будь то сбор денег на очередную экскурсию в музей или на достаточно дорогостоящий спектакль в Мариинском театре. Так в классе третьем ее матери вдруг подумалось, что было бы неплохо, чтобы все в классе ее дочери занялись музыкой, и добилась своего не мытьем так катанием. Так целый месяц по понедельникам и пятницам бедные дети почти под конвоем тащились после уроков в музыкальную школу, неохотно осваивая нудную вводную часть. Естественно, долго это мучение не продлилось, так как и родители, и дети взбунтовались, на что ее мама просто отметила, что не виновата в том, что у их чад нет музыкальных способностей, как у ее талантливой дочери. Тогда-то и был заложен первый кирпичик в великой стене отчуждения между Таней и ее одноклассниками, которые явно не оценили насильного приобщения к «прекрасному».       Вторым и финальным кирпичом в этой стене стало происшествие уже в четвертом классе, когда, бегая на уроке физкультуры по спортивному залу, Таню случайно толкнул одноклассник, и, неудачно упав от этого толчка, девушка сильно расшибла себе лоб. Узнав об этом, ее мать пришла в школу и устроила в директорском кабинете настоящий переполох с истериками, валерьянками и угрозами вызвать правоохранительные органы. Тогда ее успокоили с трудом. А бедные родители толкнувшего ее мальчика, на которых почти с кулаками накинулась ее мать, скорее всего, по сей день с содроганием вспоминают тот день.       Этот эпизод накрепко въелся в умы еще маленьких детей и положил собой негласную истину, что вот с этой девочкой, у которой чокнутая мамаша, лучше вообще не связываться. Это же правило действовало и для учителей, которые после некоторых особенно агрессивных приходов в гимназию Аллы Львовны по поводу «незаслуженно» поставленных ее дочери «четверок», тоже зареклись хоть как-то трогать Таню, сильно опасаясь очередной истерики ее матери.       Так и повелось далее вплоть до одиннадцатого класса, что с Каплуновой Татьяной лучше вообще никак не связываться. Себе же дороже будет.       Прозвенел звонок на урок, и в кабинет зашла учительница. Поздоровавшись и посадив учеников, она начала урок.       Первый урок. Короткая перемена. Второй, третий… Для Тани не было большой в них разницы. Почему-то учителя даже в профильной гимназии не могли рассказать ей ничего того, чтобы она уже не знала. А еще учителя все также не замечали ее, даже во время опросов на проверку знаний, именно Таню почему-то никогда не спрашивали, то ли будучи уверенными в том, что она и так правильно ответит, то ли просто из-за ее матушки… А сидеть с отсутствующим видом все сорок пять минут урока было действительно очень скучно.       За окнами класса лил серый дождь, превращая каменную мостовую и проезжую дорогу в бурно текущую реку. Отчего-то сейчас казалось, что лето окончательно растворилось в осени.       Слова учителей, словно песок, сыпались сквозь ее уши. Она пыталась слушать их объяснения, но быстро начинала скучать. Ей очень хотелось бы сейчас достать свой альбом и по памяти начать рисовать своего соседа, ведь сегодня она, как следует сумела разглядеть его вблизи! Но делать это прямо сейчас, когда идет урок, ей что-то мешало. Хоть Таня и знала, что ей никто не сделает замечания, даже если она будет целенаправленно спать на парте, но отчего-то что-то в ней неприятно свербило, когда дело касалось столь наглого неуважения к учителям.       Воспитание? Совесть? Повышенная тревожность? Понять бы.       На большой перемене после третьего урока Таня все-таки выудила свой альбом из сумки с набором карандашей "Конструктор" и ластиком. Она умела и любила рисовать. Когда-то она ходила в художественную школу, естественно, по желанию своей матери, и тогда впервые ей действительно понравилось то, к чему ее принуждали.       Ей действительно нравилось рисование. Она любила свою учительницу по живописи, ей нравилось стоять перед мольбертом, нравилось переносить картину в голове на листок. С этим белоснежным холстом перед глазами она могла делать, что захочет. И то чувство при этом внутри нее было непередаваемым. Она была свободна в своем выборе, и то, что решение всегда за ней, будоражило ее. Хоть что-то в этом мире приносило ей реальное удовольствие.       Каплунова даже всерьез хотела пойти учиться дальше на художественное отделение в институте, что, вполне предсказуемо, не понравилось ее матери и было предметом их особо жарких споров.       Мама хотела видеть в своей дочери специализированного экономиста или бухгалтера, а не «заморённого» художника без денег в кармане. Да и увлечение Тани изобразительными искусствами не продлилось долго…       В прошлом году мать по настоянию лечащего врача Тани, который с чего-то взял, что рисование плохо сказывается на ее здоровье, забрала ее из художественной школы. Вот так просто. Мнение самой Тани, конечно же, не учитывалось. Зато музыкальная школа, по его мнению пришлась как раз кстати, к огромному удовлетворению Аллы Львовны.       Однако, хоть она и перестала ходить в художественную школу, но продолжила рисовать дальше. Для себя. Хоть ее мать была против, но ничего не могла с этим сделать.       Раскрыв свой альбом, Таня начала тонкими стрижками по памяти набросок лица своего соседа.       Вдруг раздался громкий смех.       Таня непроизвольно подняла глаза. Оказалось, это всего лишь Никита Гаврильев, сказав что-то смешное, поддел ногой стул своего друга, и тот с грохотом свалился на пол, вызывая взрывы хохота с разных уголков класса. Гаврильев смеялся громче всех.       "Идиот", – хмуро подумала она.       Когда Таня училась во втором классе, учительница посадила ее вместе с Никитой. И это была ее «любовь» с первого взгляда. Гаврильев был ужасно неусидчивым ребенком и постоянно выделывал разнообразные проказы на уроках и переменах, учительница даже однажды голос сорвала, когда отчитывала его за очередное «дело». А еще он любил после уроков с одноклассниками играть в мяч и один раз выбил окно в гимназии на первом этаже.       Тогда Тане почему-то все его глупые выходки ужасно нравились.       В классе вновь раздался взрыв веселого смеха, у доски происходило какое-то шуточное сражение. Никита, взяв под доской большую треугольную деревянную линейку, размахивал ею, как шпагой, а его верный друг Пашка бросался в него рюкзаком. Увлекшись, они перевернули несколько стульев и чуть не снесли учительский стол. Практически все ее одноклассники, бывшие в это время в кабинете, уставились на них, но Каплуновой было это не интересно.       Таня по-прежнему сидела, низко склонившись над своим альбомом, и все пыталась воссоздать там набросок соседа, но постоянно выходило что-то не то, и поэтому часто приходилось стирать уже ранее нарисованное ластиком, а после переделывать. Что ужасно ее раздражало, рисуя с натуры, она редко совершала помарки, но, рисуя сейчас по памяти, делала их постоянно.       Она мелкими стрижками рисовала карандашом взлет его бровей, когда чья-то тень загородила собой свет.       Девушка замерла на месте, крепко стискивая карандаш в ладони.       – Привет, Каплунова, – раздался чей-то голос сверху.       Отняв голову от своего наброска, Таня вопросительно взглянула на склонившегося над ее партой Никитой.       – Тебе чего? – сразу спросила она, зная, что от него ничего хорошего еще ждать не приходилось.       – Мне? – наигранно обиженно переспросил парень, по-прежнему вертя в руке треугольную линейку. – Ничего мне не надо. Так, поздороваться пришел, а ты вон какая грубая и нехорошая… Что ты там рисуешь, кстати?       – Ничего…       Таня уже было хотела захлопнуть альбом и убрать его подобру-поздорову в сумку, как чья-то больно наглая рука стремительным рывком выхватила с парты ее альбом с неоконченным наброском соседа.       – Кто это? Твой парень? Что он такой злой-то? – смеясь, спросил Гаврильев, размахивая перед ее носом альбомом с рисунком, где из всего будущего «портрета» были проведены только контуры овала лица, сделаны наброски носа и губ. Лишь только хорошо прорисованные «холодные» глаза ярко выделялись на всем фоне.       – Отдай!       Таня попыталась выхватить свой альбом из рук парня, но безуспешно и быстро сдалась, подумав, что если ничего не будет предпринимать, то ему быстро надоест эта игра и он сам вернет ей ее альбом.       – Так это реально твой парень или как? – допытывался Никита, садясь напротив Тани за ее же парту, не прекращая вертеть в руках альбом.       Деревянная линейка упала между ними.       – Какая тебе разница?       «И как он раньше мне нравился?» – не понимала она.       Никита, не ответив, полистал остальные страницы в альбоме и, надолго зависнув над наброском с мотоциклом и несколько раз одобрительно покивав головой, стал листать его дальше.       Таня же достала телефон и, стараясь не обращать внимания на сидящего за ее партой Гаврильева, попыталась углубиться в чтение недавно скачанной книжки.       Никита продолжал разглядывать ее рисунки, все больше удивляясь тому, что тот парень, которого он увидел вначале, был единственным одушевленным субъектом в ее альбоме, все же остальные наброски были неодушевленными: никаких тебе кошечек, собачек, птичек или людей, а лишь бесконечные питерские крыши, какие-то странные орнаменты, много зарисовок различных растений, фруктовые корзинки, один только раз попался мотоцикл и на этом все. Захлопнув альбом, он вперился настойчивым взглядом в читающую Таню.       – Мне интересно. Это твой парень? Поэтому ты его рисовала? Вы встречаетесь?       Таня же стараясь не обращать на него внимания, упорно продолжая смотреть в свою онлайн-книжку на телефоне и не замечая, что уже несколько раз начинает заново читать одно и то же предложение.       – Эй, чокнутая, я тебя спрашиваю! – гневно взорвался парень, отбирая у Тани еще и телефон. – Это твой парень?       – Нет…       – А зачем тогда ты его рисовала?       – Не твое дело.       На пару секунд между ними повисла пауза.       – Слушай, а может, нарисуешь и меня? – вдруг спросил Никита, раскичиваясь на стуле, который при этом издавал нещадный скрип. – Я бы не отказался от портрета. Скажем ты и я сегодня вечером в семь. Ну? Что скажешь?       Таня понимала, что он над ней просто смеется, и поэтому никак не отреагировала на его слова, продолжая все также безучастно сидеть на месте в ожидании, пока ее не оставят в покое.       – Ты оглохла, чокнутая? – раздраженно осведомился он в ответ на ее молчание.       Ее пальцы против воли дрогнули, но она не изменилась в лице.       Вдруг стул парня громко стукнул об пол, когда Никита резко поставил его сразу на четыре ножки.       – Я тебя спрашиваю, Каплунова! – взбесившись от ее безучастия, вспылил он, практически сминая специально в руках ее альбом, и не без удовольствия заметил, как она при этом ощутимо вздрогнула. – Нет или да?!       Таня упрямо молчала, внешне оставаясь такой же спокойной, и ее внутренние напряжение выдавали лишь побледневшие губы.       Гаврильев же видя, что все попытки вывести ее на эмоции и лишний раз поддразнить, тщетны, пренебрежительно бросил на парту ее альбом, и с плохо скрывающим презрение голосом тихо бросил ей:       – Какая ты тупая все-таки... И, правда, чокнутая. Тебя реально этим летом в психушку запекли? Осталась бы там.       Это было уже слишком.       И тут Таня, наконец, повернулась к нему с непроницаемым выражением на лице, пальцы ее мелко подрагивали.       – Оставь меня в покое, Гаврильев, – холодно сказала она ему, с легкой дрожью в голосе, забирая назад свой телефон и альбом, лежащие перед парнем на парте. – Мне плевать, что ты обо мне думаешь, поэтому не утруждай себя. Я не буду тебя рисовать. Ты мне неприятен, и если для того, чтобы тебя больше не видеть нужно было бы лечь в психушку, я бы это сделала.       Повисла короткая неприятная пауза.       – Тебя что, Каплунова отшила?! – вдруг закричал Пашка, лучший друг Гаврильева, услышав ее последние слова. А после оглушительно начал хохотать, чудом при этом не свалившись от раздирающего его смеха с парты позади них.       Одноклассники начали заинтересованно оглядываться на него, пытаясь понять причину столь сильного веселья.       – Ты дура что ли?! – оскорбленно вспылил Никита, сильно задетый ее словами и еще более сильно распаленный всеобщим вниманием класса. – Дура полная, понятно?! В зеркало на себя давно смотрела?! Чокнутая! – он вскочил, отпихнул стул, но в тот момент, когда он уже собирался выйти из класса, раздалась оглушающая трель звонка на урок, а в класс зашла учительница, и ему, полному негодования и злости, пришлось сесть обратно за свою парту.       «Зря я ему это сказала» – думала Таня, убирая свой альбом обратно в сумку. Гаврильев не простит ей публичного унижения и явно захочет отыграться.