Раз ботинок, два ботинок, красный ботинок, синий

Джон на самом деле не знал, чего ждать следующим утром. Это был неожиданный, нежеланный тупик: Джон купил обувь, Дэйв ее взял, и теперь ни один из них не знал, что делать дальше. Джон не мог забрать их назад, но ведь Дэйв чувствовал себя некомфортно, нося их… Ну, они в любом случае словили себя в безвыходное положение. Лучшие друзья или нет, из таких ситуаций никто не выходит победителем. В конце концов, Дэйв стал носить их. Первая неделя была странной до одури, и он ни словом не обмолвился о кроссовках с Джоном (а Джон также не сказал ничего), но они начали затираться. После легкого ноябрьского дождя, когда он наступил в грязную лужу, он перестал напрягаться каждый раз, когда надевал их. Джон выдохнул задержанное на две недели дыхание и наконец почувствовал облегчение. Еще одна неделя прошла, и первая трещина появилась на правом кроссовке от удара по мячу, а потом в один из вечеров они ели запеченную под тонной сыра картошку, и Дэйв, наконец, сказал это. – Эй. – Что? – Спасибо. – Не за что. И все. По крайней мере, пока Джон не осознал кое-что. Ему нравилось видеть Дэйва в том, что купил он. Ему нравилось наблюдать за тем, как Дэйв надевает свои кроссовки, и он очень любил наблюдать, как тот завязывает на них шнурки. Они уже потеряли всю былую новизну, потому что, когда Дэйв носил обувь, он ее носил, выбивал из нее все дерьмо, а затем надевал снова, чтобы сделать это еще раз. И кроссовки смирились с этим, они гнулись, теряли форму, тускнели, пропитывались грязью и пылью. Превращение было завершено: больше не новые и чистые, как с магазинной полки, теперь это кроссовки принадлежали Дэйву, они были его. Но за всей этой изношенной тканью, за затянутыми намертво шнурками и смягчившимися краями… они все еще были Джона. Они были его, потому что они были куплены на его деньги, они перешли к Дэйву из его рук, заменив старую пару. Джон ощущал удовлетворение всякий раз, когда видел эти вызывающе красные кроссовки на ногах Дэйва. Он чувствовал радость. Нужность, и он хотел купить больше вещей и одеть в них своего друга. Он начал думать, может, Дэйву нужна новая толстовка, или другие джинсы, потому что близилась зима и становилось холоднее. Может быть, шарф? Это было бы смешно, и Дэйв стопроцентно стал бы его носить, особенно если бы он был в клеточку, или с вышитым рисунком, или с какой-нибудь еще глупостью, ведь Дэйв посчитал бы, что это та-а-ак иронично… Ну, может, лучше было начать с чего-нибудь простого. Джон отдал ему теплую толстовку и сказал, что в магазине купил ее по акции, две по цене одной. «Теплые вещи всегда пригодятся», – вот, что он сказал. Дэйв закатил глаза, но принял ее, и когда декабрь начал вползать в их квартиру через тонкие стены, он стал носить ее поверх кофты с длинным рукавом. Джон подначивал его из-за этого, потому что Дэйв не выносил холодной погоды, он заворачивался во все, что только можно, как хрупкая ваза в посылке, идущей через океан. А потом он видел капюшон толстовки, небрежно натянутый на светлые волосы… и уже не мог отвести взгляд. Она сидела на нем правильно, очень хорошо, он не утопал в ней и выглядел просто восхитительно, стоящий с закатанными до локтей рукавами и взбивающий яйца в небольшой чашке. Видеть Дэйва в вещах, купленных им, стало чем-то вроде новой зависимости для Джона, чем-то захватывающим и опасным, и он хотел продолжать экспериментировать. Дэйву шла одежда, почти любая, как будто она была создана для него. Он выглядел очень хорошо практически во всем, хотя предпочитал потрепанные джинсы и футболки, потому что не хотел тратить лишних денег. Но и более официальный стиль ему пошел бы, что-нибудь продуманное, складное, и даже может… Черт, он выглядел бы хорошо и в костюме. А еще ему нужны были новые наушники, провод старых держался на честном слове. Может, и новый компьютер? Наверняка ему было не очень удобно создавать музыку, потому что программное обеспечение безнадежно устарело. Ох, черт. Ох черт ох черт вот дерьмо на ебанной палочке, почему я хочу тратить деньги на Дэйва. Как. Что. Какой это вообще имеет смысл? Ладно. Успокойся. Хватит таких мыслей. Ты его напугаешь, понял? Не пугай его. Джон выкинул все это из памяти на несколько дней, сфокусировавшись на экзаменах, учебе и на том, чтобы ничего не провалить (не то чтобы у него были с этим какие-то проблемы, учеба всегда легко ему давалась), но потом пришли мысли о Рождестве. Этот быстро приближающийся праздник они справили бы с Дэйвом вместе в первый раз, вот только… – Эй, Дэйв, ты едешь в Техас на Рождество? – спросил Джон, переворачивая страницу очередной тетрадки. Дэйв ответил со своего места на кушетке, он лежал с книгой на груди, перевернутой обложкой вверх и забытой. – Не-а. А ты? Поедешь, встретишься с отцом? – М-м, ну я не знаю… – Почему нет? – Я не могу оставить тебя одного, правда? Ты ведь сожжешь все здание за минуту. – Не могу удержать в узде свой яростный огонь. – Да, да. Тогда я тоже остаюсь. – Круто, – ответил Дэйв, и в комнате вновь воцарилась тишина. Джон не понимал, и это беспокоило его. Он хотел большего от Дэйва. Что-то было скрыто от него, что-то более… ну, более что-то. Он хотел понять, что именно, и потому решил остаться. Джон хотел провести зимние каникулы с Дэйвом, может, сходить на какой-нибудь классный фильм, пройтись по магазинам с дисками вместе с Роуз и Джейд, а потом, когда они вернутся домой, заставить Дэйва разделить с ним какую-нибудь сладость, пряники или леденцы. Он хотел удивить Дэйва крутым подарком, новым сабвуфером, например, или синтезатором лучше его прежнего, чтобы он мог создавать наиотпаднейшую музыку. Он хотел, чтобы Дэйв сказал да, чувак, ты реально должен остаться, мы пожарим вместе чертовы каштаны, и ты знаешь, все, что мне нужно на Рождество, – это ты. Джон прервал ход своих мыслей и моргнул, смотря на затылок ничего не подозревающего Дэйва так, будто тот вдруг стал чем-то ужасным и неизведанным. Упс. Именно об этом я только что подумал. Он упал лицом в тетрадку. Ну здорово.