Раз ботинок, два ботинок, красный ботинок, синий

– Это… не так просто. – Это просто. – Нет, нет, Джон, не просто. Ты хоть знаешь, каково это – целый месяц замерзать без отопления, грея дыханием свои руки, как будто в твоей комнате настоящая гребаная русская зима, чтобы достало денег на унитаз со смывом? Ты знаешь, каково это – планировать все твои дела на час вперед, потому что у тебя два колеса, а не четыре? Ты знаешь, как это отвратительно – покупать еду по талонам для нуждающихся? – Нет, я не знаю. Дэйв остановился и дважды моргнул, но Джон продолжил прежде, чем тот смог собраться с мыслями: – Я не знаю. Не знаю. Даже представить себе не могу. Не могу, потому что я всегда был обеспечен. – Эм… – Дэйв, у меня есть все. Я это знаю. Я счастливчик, ебаный счастливчик, но ты не слушаешь, ты никогда не слушаешь, надеваешь свои наушники и исчезаешь, послушай меня, я хочу разделить все, что имею, с тобой. – Джон, какого хрена ты… – Я хочу тебя, ничего не понимающая ты задница. – Ты что? – Я хочу тебя, чувак, я просто… Боже, иногда ты просто сводишь меня с ума, и я… не могу насытиться. Я просто не могу, нет, стой, тебе не разрешено говорить, – резко сказал Джон, когда Дэйв открыл рот, чтобы запротестовать, ну уж нет. Он вплел пальцы в волосы Дэйва и притянул его ближе, внутри все перевернулось, а сердце забилось, как сумасшедшее, когда он ощутил его дыхание на своем лице. Дэйв положил руки на его грудь, готовясь оттолкнуть, но не сделал этого. Хорошо. У Джона еще было, что сказать. – Дэйв, послушай меня. – Что. – У меня есть все, что мне нужно, это правда. Но если ты уйдешь, если ты уйдешь от меня, я потеряю все, – тихо, но твердо сказал Джон, и Дэйв резко выдохнул. – У меня есть все, что мне нужно, но это не важно, потому что это не то, чего я хочу. Понимаешь? Я хочу тебя, и я хочу, чтобы ты хотел меня тоже. – Нет… Джон, не смей… – Мне нужно, чтобы ты нуждался во мне. – Считай, что ты умер для меня, Джон Эгберт, ты… – Я хочу, чтобы ты любил меня! – …убил тебя, почему я вообще съехался с тобой… – Я прошу-у-у-у тебя, я хочу, чтобы ты умолял меня, вот черт, это ведь правда… – Я сда… – пробормотал он, а потом остановился. – Что? – Эммм… – Ты… Ты блядь шутишь. – Эммм. Да? Нет. Нет, не шучу, я просто… – Поехал крышей? – Да, да, именно это. Дэйв подвинулся чуть-чуть и уронил голову на плечо Джону, трясясь от беззвучного смеха. Джон робко улыбнулся, потом тяжело вздохнул и присоединился к Дэйву, затем подождал несколько секунд, раз, два, три, четыре, пять… и обнял его, и с минуту они просто стояли так. Дэйв хмыкнул, Джон легко усмехнулся, а потом хватка Дэйва вокруг шеи Джона усилилась, и он захотел закричать так, чтобы услышали все соседи с их этажа: ДА ПОБЕДА, я самый счастливый человек в мире, я король. – Я так хочу избаловать тебя, чувак. – Почему. – Потому что. – Потому что почему. – Потому что ты не заслуживаешь дерьмовой жизни, а я не заслуживаю богатой. – Ты ужасен, ты знаешь это? – Да, недавно мне пришло это в голову, – Джон легкомысленно рассмеялся, но потом вновь посерьезнел. – Это значит «нет»? – Чувак… Господи, – грубо сказал Дэйв, а затем ударил головой в плечо Джона, а потом ткнул его, и они покачнулись, а Джон засмеялся, и Дэйв усмехнулся, но они не отпустили друг друга. Они остались стоять рядом, обнимаясь и спокойно, размеренно дыша. Дэйв медленно вдохнул и затем заговорил: – Ты знаешь, кто тупее меня? Ты. Наверное, в твоем мозгу закоротило какие-то провода, если ты серьезно думаешь, что я никогда тебя не слушаю. – О, да неужели? – Да. – Вообще-то я просто был честен. – О, иди и трахни себя по этому поводу. – Я бы предпочел, чтобы ты меня трахнул. – Господи, Эгберт, – раздраженно ответил Дэйв, и Джон мягко усмехнулся. – Слишком рано? – Я не знаю. – Прости. – Да ничего. Они снова замолчали, просто без слов стояли в объятьях друг друга, время перевалило за полночь, и вокруг было слишком тихо. Дэйв все еще был слишком худым; Джон чувствовал его ребра и линию позвоночника через серый свитер. Но он был теплым, как карманная печка, весь он был горящий огонь и пылающая энергия, и Джон поразился, что так долго не замечал, насколько Дэйв горяч. У него имелась какая-то особая привлекательность, он был идеален для Джона, начиная от темных бровей и веснушек на носу до следов и шрамов на его руках, привыкших держать меч, до его тягучего техасского акцента. Все это была его вина, он был слишком прекрасен, и Джон чувствовал, что не мог не влюбиться. Черт, он был слишком прекрасен, и никаких слов Джон не смог бы найти, чтобы выразить все, что творилось у него в сердце... Не важно. Если дорога в ад вымощена благими намерениями, то дорога в рай не вымощена совсем; она полна ям и выбоин, но Джону не было до этого дела. Из-за всех этих ям и выбоин он только чувствовал себя так, будто был самым большим счастливчиком, какого мир только знал. – Я слушаю все, что ты говоришь, Джон, все. Ты просто… слишком… – Что? – Маленький богатый мальчик в брендовых очках и с чертовым шикарным пианино в нашей гостиной… Даже не пытайся переубедить меня – все это пугает. – Я не хочу, чтобы пугало. Меня выбешивает это, потому что нахуй это. Нет. Мне плевать. – Я знаю. – Да уж, лучше бы тебе знать! – Я знаю, Эгберт, знаю, успокойся. Черт. Я понимаю, – говорил он, все сильнее и сильнее сжимая Джона, а тот хотел его так сильно, хотел оставить себе, навсегда, никому не давать в обиду, не давать в обиду миру, в котором так много вещей было вывернуто наизнанку. – Позволь мне защитить тебя. Пожалуйста. – Это отвратительно. – Ты отвратителен. – Твое лицо отвратительно. – Твое лицо прекрасно. Дэйв снова ударил лбом в плечо Джона, и тот усмехнулся, сжимая Дэйва так сильно, как посмел, а Дэйв сжал его в ответ, и это было его лучшее чертово Рождество в мире.