Схожесть непохожих.

– Я понял, – бесстрастно отвечает Галахад, нажимает кнопку на дужке очков, снимает их, сворачивает и убирает в нагрудный карман. Звонок застает его у двери, он как раз собирался на вечернюю прогулку с ДжейБи. Галахад любит такое время суток – самое начало ночи, когда сумерки еще только начинают выползать из углов и окутывать тускло мерцающие фонари. Галахад невидящим взглядом окидывает пса, в нетерпении вертящегося вокруг блестящих туфель, автоматически наклоняется, цепляет поводок к его ошейнику и на негнущихся ногах выходит из дома. Он идет их обычным маршрутом. Выходит из двора и сворачивает направо. Километр по прямой, два пешеходных перехода, еще километр, и они выходят на набережную. На светофорах Гарри встряхивает головой и подслеповато щурится. Изображение дрожит мелкой дрожью, подергивается рябью, и он никак не может различить, какого цвета сигнал сейчас горит: зеленый или красный. На набережной он падает на скамейку и отпускает мопса с поводка. ДжейБи умный пес, он никуда не убежит и вернется сам. Ветер с Темзы пронизывает и заполняет легкие ледяными ошметками. Гарри задыхается. Холод распространяется по телу мгновенно. Поднимается от кончиков пальцев, захватывает предплечья, тянет тонкие ниточки сквозь плечи и сковывает сердце. После этого не остается ничего, весь мир меркнет, подергивается сизой дымкой, а он все еще не может вдохнуть. Хватает промерзшими губами клочья ветра, смаргивая влагу в слезящихся глазах, и пытается протолкнуть их сквозь сведенное судорогой горло. Время останавливается. Гарри не знает, как долго он так сидит. Сумерки сгущаются быстро, по ним нельзя понять, сколько прошло времени. Он приходит в себя, только когда замечает, что к его ногам жмется замерзший мопс. Галахад гладит пса, отмечает, насколько тот продрог, и с удивлением замечает влагу на своих руках. Он запрокидывает голову и смотрит на летящие в лицо острые ледяные капли. Дождь… – Идем домой, – из горла вырывается хрип, отдаленно напоминающий его собственный голос. Гарри пристегивает ошейник к поводку и с трудом поднимается со скамейки. Грудь сдавлена стальными обручами. Он все еще не может вдохнуть. Ноги доносят его до дома сами. Гарри не помнит ни дороги, ни светофоров. Организм включил режим автопилота и даже не фиксирует происходящего, вокруг словно черная дыра и вакуум. Галахад переводит взгляд на свои руки и замечает дрожь. Пальцы ощущаются чужими. Они сжимают влажное, еще теплое от воды полотенце – значит, вернувшись, он помыл пса и вытер. Когда? Нет информации. Пустота. Боль в груди разрастается. Как на клубок ниток наматывают новые витки, так и здесь Галахад всеми внутренностями ощущает перекрестия, сплетения, нагромождение стальных лент. И если разрезать хоть одну, сила натяжения сработает против него – его просто разорвет на куски. Изрежет изнутри распрямившимися полосами тугого вибрирующего металла. Осел, разорванный гранатой. Его бьет крупной дрожью. Все это больше похоже на судороги эпилептика, на дыхание астматика, на тахикардию. Галахад упирается руками в спинку дивана, до боли сжимает ее пальцами с побелевшими от напряжения костяшками, стискивает зубы и закрывает глаза. Его самого и весь этот гребаный мир затягивает в эту зияющую пустоту, закручивает по спирали, и, кажется, что на дне это воронки все в момент растворится. Гарри заставляет себя оторваться от дивана, добредает до кухни и достает бутылку бурбона и стакан. Он всегда наливает алкоголь на полтора-два пальца, согласно этикету, но сейчас льет так, что жидкость цвета расплавленного янтаря выплескивается через край и расплывается неаккуратным пятном по темному полированному дереву стола. Гарри плевать. Он хватает стакан, ударяется о кромку зубами и жадными глотками опустошает его, заливает алкоголь сразу в глотку. Он не чувствует ни вкуса, ни остаточной горечи, ни обжигающей крепости – ни-че-го. Не появляется небольшого тумана в голове, там остается прежняя звонкая пустота, не распределяется тепло по промерзшему телу… Из прострации его выводит звонок в дверь. Галахад не слышит, что ему говорит курьер, просто расписывается в указанном месте и забирает коробку. Изо рта сам собой вырывается смешок. Он зачем-то заказал для Эггси браслет, копию его любимого браслета, сделал на нем гравировку… Зачем? Он никогда не видел на Эггси никаких украшений, тот только все еще продолжал носить на шее медаль отца. Зачем он это все делает? Приступ нелепой гордыни? Галахад поднимается в спальню. Кидает коробку поверх застеленной кровати. Обводит невидящим взглядом пространство и снимает со стены три морских пейзажа, выполненных в одной сине-серой-желтой гамме. Работы импрессионистов всегда нравились Гарри больше всего. Художники конца XIX века умели как нельзя лучше передавать впечатления от увиденного в противовес академическим принципам живописи. Широкий, интуитивный мазок, не имеющий четких границ, отлично подходил для передачи ускользающих закатов, рассветов и остальных явлений природы. Сознание предпочитало академизм, а сердцем он тянулся к импрессионизму. Гарри выходит из спальни и аккуратно закрывает за собой дверь. Осматривает коридор, лестницу, стены которой густо усыпаны рамками с произведениями искусств. Этими застекленными рамками завешен весь его дом, все стены и перегородки. Живописные картины, реплики полотен признанных мастеров соседствовали с работами неизвестных художников, эскизами студентов из колледжа искусств и графикой, приобретенной на Сотбис за приемлемую для него цену. Только в комнатах не было такого обилия произведений искусства. Кабинет украшали передовицы, уборную – бабочки, накрепко пришпиленные к листу плотного картона, оставшиеся от юношеского увлечения, а в спальне и комнате для гостей всегда было всего несколько картин. Гарри замахивается. Вокруг все почти застывает, словно он попал в сцену замедленной съемки. Если произнести сейчас что-то, прозвучат лишь непонятно-протяжные звуки. Рука поднимается медленно, ей приходится преодолевать сопротивление воздуха, вязкого, липкого, враждебного пространства. Только при резком движении вниз мир отмирает и начинает вращаться в реальном времени. На излете движения он разжимает пальцы. Коридор наполняет мелодичный, жалобный и какой-то зловещий звон бьющегося стекла. Радужные осколки брызжут во все стороны, осыпают его оскфорды, царапают мокрую шерсть костюма. Галахад с остервенением разбивает вторую картину, а за ней и третью. Реплика на Клода Моне. «Впечатление. Восход солнца». 1872 год. Холст, масло. Его любимое полотно. Он снимает со стены ближайшую рамку. Какой-то маленький набросок средневекового рыцаря. В тонком стекле отражаются световые пятна. Галахад чуть наклоняет его, по глазам ударяет яркий блик, и он разламывает стекло, как плитку шоколада, в руках. Большая поперечная трещина, разрыв бумажного рисунка… Этого мало. Он сжимает пальцы, ломая его снова и снова, превращая все в уродливый ком. Стекло царапает пальцы, под кожу забиваются занозы, но он не чувствует боли. Боль комкуется в груди, превращаясь из клубка лент в глыбу сковывающего льда. Этот блядский холод высасывает из него все силы. Больше всего сейчас хочется рухнуть вниз, свернуться в клубок на деревянном полу и перестать дышать. Чувствовать, как сердце начинает стучать тише и медленнее, как останавливается бег крови в венах, а потом темнота. Не нужно никакого света. Но он еще не все закончил. Гарри делает шаг вперед и снимает следующую картину. Он слова ломает ее в руках, пытаясь победить стеклянный сплав кварцевого песка, соды, извести и плотный холст, покрытый несколькими слоями краски. Кусок стекла остается у него в руках. Галахад заворожено разглядывает диагональные ребристые линии неровного слома. Его мозг пытается заглушить боль, активировать инстинкт самосохранения, возвести защитные барьеры. Его сознание намеренно переключает его внимание, пробуя цепляться за известные и привычные мелочи: содержание картин, воспоминания о покупках, состав стекла… Сейчас Галахад пытается вспомнить, как называются эти линии слома, по которым можно определить вектор приложения силы. Мозг отзывается неохотно на подаваемые сигналы; он не помнит. А, впрочем, какая разница? Гарри проводит острой гранью по ладони, наблюдая, как широко расползаются края глубокого пореза. Кровь скапливается в ладони и стекает тонкой струйкой с ее края. Тяжелые капли разбиваются об пол, рассыпаясь рубиновыми брызгами. Гарри смеется. Все эти картины, что это, для чего? Это выходит за рамки создания уюта, это давно пересекло границы эстетических канонов, так для чего он это делал? Пытался сбежать от себя, от своего одиночества? Старый дурак. Галахад методично крушит картины, медленно спускаясь по лестнице. Разбивает тонкое дерево рам о стены, топчет стекло в мелкую крошку каблуками оксфордов и наслаждается его хрустом. Он замахивается все сильнее, стараясь, чтобы все сразу брызнуло мельчайшими осколками. Чтобы не подлежало восстановлению. Разбить. Уничтожить. Сломать. Галахад сталкивает останки произведений искусств между перилами и слушает, как жалко они звенят, приземляясь на первом этаже. В уборной он оставляет нетронутым только чучело мистера Пиклза. Смешная была идея. А вот бабочек давно пора освободить. Он осатанело отдирает картон от рам, комкает ломкие крылья, размазывает пыльцу по пальцам, ранит подушечки иголками. Боль снова трансформируется. Это уже не тяжелый замораживающий кусок льда, это ледяной вихрь, лавина, поток, сметающий все на своем пути. Его кости, позвоночник сейчас словно состоят их мозаики стеклянных осколков, отливающей в лучах света всеми цветами радуги. Тронь всю эту конструкцию, она рассыпется. Все держится только на оплетающих кости сухожилиях и мышцах, упакованных в тонкую оболочку кожи. Гарри на мгновение сгибается пополам от накатившей боли, вытирает окровавленную ладонь о собственные брюки и, разогнувшись, бьет со всей силы кулаком в туалетный шкафчик. Тонкая дверца, декорированная маленькими фигурными зеркалами, сгибается, срывается с петель. Лопнувший пластик оставил на коже тонкие бороздки царапин, и Гарри брезгливо отодвигает дверцу шкафа ногой. В кухне и гостиной он снова срывает все со стен, методично превращая все в прах. Внутри него будто работает адская мельница, перемалывая внутренности в мелкую кровавую кашу. Ее жарят на медленном огне до обугливания, а полученный пепел заносит снегом, а потом и вовсе разметает ледяным ветром. Внизу потолки выше, и картины, висящие наверху, не достать с пола. В кладовой была лестница, но Гарри быстро находит лучший способ. Он достает бутылки из бара, ровно устанавливает их на журнальном столике, расположив по размеру. Односолодовый виски сорокалетней выдержки, отлично. Гарри откручивает крышку, делает с полдюжины жадных глотков, аккуратно закрывает бутылку обратно, взвешивает ее в руке и с силой запускает в пейзаж под потолком. Осколки толстого стекла, уродливое пятно на светлых обоях – и картина падает вниз. Комбо! Галахад примеряется и для следующего удара выбирает ром в бутылке из темного зеленого стекла. Это должно быть красиво. Красное вино, джин, скотч, эль, бочковый Гиннесс… Гарри оставляет себе только начатую бутылку бурбона. Нужно же будет чем-то залить домашнюю перестановку. Галахад вышвыривает пробку, делает несколько глотков и поднимается наверх. Ступени скрипят под его тяжелыми шагами. Наверное, алкоголь все-таки подействовал. Или это физические упражнения заставили кровь быстрее бежать по венам? Ему больше не холодно. В глазах темнеет, никак не удается сфокусироваться на окружающей реальности. Все предметы имеют двойной, неровный и чуть подрагивающий контур. Он трет глаза ладонью. Наверное, размазал кровь по лицу… Рана снова открывается и являет миру несколько капель, блестящих нестерпимо ярко под направленным верхним светом. Резкость так и не появляется. Жаль, что у человеческих глаз нет ручной корректировки фокуса. Их тела – несовершенный, слабый, хрупкий, больной механизм, техника гораздо надежнее. Гарри садится на стол, смахивая лампу на пол, достает из кармана очки и внимательно их рассматривает. С виду обычные очки в оправе из рога или пластмассы, имитирующей его. Их достижение. Воплощение научно-технического прогресса, расцвет технологий… Их проклятье. Гарри обхватывает стекла пальцами, закрывая обзор встроенных камер, и разламывает их пополам. Вот так. Все просто. Все это очень просто. Он отбрасывает обломки, как надоевшую игрушку, и снова пьет. Все должно быть завершено, все должно быть закончено. Он допивает бурбон и ощущает легкую тошноту. Скоро эта анестезия должна подействовать, столько алкоголя не может не подействовать даже при выбросе адреналина. Скорее. Пожалуйста. Эта боль становится невыносимой. Галахад сдавливает виски ладонями, проводит ими по волосам ото лба назад, приглаживая растрепавшиеся пряди. Пальцы притягиваются к себе словно магнитом, сцепляются на затылке и склоняют его голову к коленям. Защита от внешних воздействий, замыкание системы на самой себе. Инстинкт самосохранения. Инстинкт восстановления. Гарри ощущает пульсацию крови, размеренные удары сердца о грудную клетку, которое бьется совсем немного быстрее обычного. Его мозг и сознание воспалены, любая мысль отдается болезненной вспышкой в висках. Кажется, у него болят даже кости черепа. Галахад упрямо разгибается и подходит к стене. Его первое дело… Он аккуратно подцепляет ногтями пожелтевший газетный лист и медленно ведет рукой в сторону, прикрыв глаза. Сухой треск рвущейся бумаги неприятно царапает барабанные перепонки. Приглушенные шорохи сейчас звучат набатом в его голове. Гарри комкает бумагу, роняет получившийся шар на пол и открывает глаза. Вид двух оставшихся безликих полос бумаги, крепко пришпиленных за углы кнопками, вызывает чувство удовлетворения. Гарри снова закрывает глаза и идет вдоль стены, царапая ее ногтями. Старая бумага плотнее и рвется хуже, чем современная. Он чувствует сопротивление, чувствует, что газетные передовицы с неохотой поддаются его напору, но не останавливается, пока не упирается носом в перпендикулярную стену. В комнате наступает гробовая тишина, но у него в ушах все еще звучит этот бесконечный, рваный, пульсирующий шорох. Гарри всегда любил эту комнату. Любил эти стены, насыщенного красного цвета. Считается, что красный цвет раздражающе действует на центральную нервную систему, провоцирует агрессию, но он всегда чувствовал себя спокойно в этом кабинете. И эти газетные вырезки… Ему было столько же, сколько Эггси, когда он завершил свое первое серьезное задание. Галахад не помнит, как ему в голову пришла идея собирать передовицы Сан, ведь там ни слова не было о его заданиях. Впрочем, о деятельности Кингсмен не было свидетельств нигде, кроме внутренних документов. Именно это и было секретной службой. Гарри никогда не стремился к популярности, он был счастлив просто служить своей стране. И он до сих пор помнит, как крепил эту вырезку к стене. Когда-то она была единственной и висела посередине. Теперь всю стену пересекает неровная полоса обрывков. Гарри снимает с мизинца перстень и швыряет куда-то в пустоту. Он обессилено сползает по стене, крепко прижавшись к ней затылком. Гарри Харт всегда любил эту комнату. Но это больше не имеет значения. Ничего не имеет значения. Ведь Эггси мертв.