Осколки

Война не выбирает правых и виноватых. Гребёт всех под одну гребёнку. Частую и острую.

А в горле сопят комья воспоминаний... Гражданская Оборона «Моя оборона» 1989 г

      — Виски! — громкий требовательный возглас донёсся от барной стойки.       — Капрал, может, вы хотите присоединиться?       — Я хочу выпить! Где этот ёбаный бармен?       Член изо рта резко исчез, но лишь затем, чтобы оросить лицо тёплой спермой. Потные руки отпустили и Санджи повалился на грязный пол. Дышать стало чертовски тяжело, сломанные рёбра не просто ныли, а раздирали изнутри грудь. Он закашлялся, и к белым подсохшим пятнам на рубашке присоединилась кровавая мокрота. Грохот и звон разбиваемой посуды возле барной стойки напомнил о том, что у капрала закончилось терпение, и он начал крушить всё, что попалось ему под руки. Санджи, судорожно дыша, натянул ослабшими руками спущенные двумя часами и шестью руками ранее брюки и практически на коленях под улюлюканье солдат пробирался в нужном направлении. Мир вокруг кружился, плясал, а периодически исчезал. Он, схватившись за какую-то ткань, подтянулся на руках, но не удержался и рухнул вниз, разбивая колени в кровь.       Обрывок чёрной ткани, оставшийся в руках оказался куском кителя. Того самого капрала, что в отличие от своих подчинённых требовал лишь выпивки.       — Долго ещё возиться будешь? — совсем рядом по доскам чиркнула пуля. Затем ещё одна и Санджи совершил рывок на втором дыхании. Прислонившись к тёплому дереву стойки, он открыл первую попавшуюся бутылку и, налив в жестяную кружку пойла, поставил дрожащей рукой перед капралом.       — Это чё? — судя по голосу, тот был чертовски зол.       — Бокалов не осталось, — Санджи отвечал из-под стола деревянным чужим голосом, пытаясь прикурить непонятно как уцелевшую сигарету. Мокрая чёлка лезла в глаза, задницу разрывало от боли, тело, липкое от пота и спермы, невыносимо зудело. Гордость, смятая чужими руками в ненужный хлам, стоптанная в грязь тяжёлыми армейскими сапогами, разодранная в клочья твёрдыми членами, покорно распростёрлась ниц. Душа, захарканная до не отскребаемой черноты, издевательски пела.       Подняться сил не осталось. А видеть эти мерзкие рожи и вовсе стало невыносимо. Особенно встречаться взглядом с бездушными стеклянными глазами капрала. Сверху упала какая-то тряпка, едва не сломав последней радости курильщика. Его, Санджи, жилетка. Довольно чистая — как раз стереть с лица омерзительную жидкость.       — Капрал, мы в бордель! Вы как?       — Догоню.       Когда же всё это началось? Когда жизнь Санджи, как и других жителей маленького провинциального городишки, рухнула? Неделю назад? Нет, ровно пять дней, как наступил ад.       Второй батальон регулярной армии соседнего Ронидора зашёл в город без боёв. Мэр радостно встречал войско, клянясь в верности новому правителю и обещая оказать самый лучший приём доблестным солдатам. Каждый второй дом в городе превратился в бордель, каждый первый в бар. Продавали и отдавали за так дочерей, жён, сестер и матерей. Наливали и кормили. Танцевали, пели, терпели побои и издевательства. Надеялись выжить.       Санджи и сам не понимал, почему продолжал каждый раз открывать бар. Может, потому, что каждый вечер приходил он и пил всё, что горело до самого утра. Его солдаты впятером — вшестером насиловали и били сначала официанток, а потом, когда девушки разбежались по домам, и самого Санджи. Он, капрал, как почтительно называли рядовые, никогда не мешал чужим развлечениям, лишь требовал периодически налить. Тогда Санджи отпускали и он на коленях или ползком отправлялся на рабочее место. Капрал смотрел, усмехаясь, на растрёпанного, пылающего от стыда бармена и заставлял того готовить один коктейль за другим до самого рассвета. Солдатам выпивка быстро надоедала, и они отправлялись в ближайший бордель, благо далеко идти не было нужно.       Санджи боялся признаться и себе, отчего он продолжал глупо краснеть и пялиться на эти длинные пальцы, сильные, с отчетливым рельефом руки и тонкие напряжённые губы. Он скрывал волнение в неловких попытках навести порядок в баре или просто прикуривая одну сигарету за другой. Бармен даже ловил себя на мысли, что вот с ним-то он бы и по собственной воле. И правда, он ведь открывал свой бар лишь в надежде, что этот чёртов непрошибаемый капрал однажды присоединится и трахнет его как следует. Хотя бы один раз. Но тот интересовался Санджи лишь как средством для пополнения бокала.       Пил. Молчал. Смотрел. Вынуждал жить.       Бармен закрыл глаза и завалился на бок, дрожа словно от озноба. Боль притупилась, кровь перестала выплёскиваться вместе с отработанным воздухом. Слабость заволокла сознание, погружая в сон, возможно, последний.       Он и правда задремал, тлеющая сигарета упала на грудь. Там в мирном сне тёплые губы касались рта, сминая боль, упругий язык обжигающе ласкал, развеивая тревоги. Санджи вдыхал ставший знакомым запах: алкоголь, пот, кровь. И смерть. Мозолистые горячие руки зарылись в волосы, фиксируя голову, хотя Санджи и не думал сопротивляться, затем сжали шею, погружая в сладостный мрак.       Капрал оторвался от разбитых губ спящего бармена, отвёл шершавыми пальцами непослушную чёлку, едва коснулся виска, испачканного запёкшейся кровью. Недовольно нахмурившись, встал и, подняв Санджи как пушинку, закинул на плечо. Он отнёс неподвижное тело в подвал бара, проверил наличие воды и пищи, немного помешкав, достал из кармана пачку сигарет и, бросив на грудь бармена, ушёл. Не оглядываясь.

***

      На рассвете весь город содрогнулся от залпов орудий, здания рушились и горели. Дым, смрад, клубы пыли, крики ужаса и боли, а затем и пламя поглотили мирное прежде место. До самого заката продолжалась бойня, солдаты добивали выживших, тех с кем ещё вчера пили, ели и совокуплялись. Первый город на пути доблестной армии не просто пал, он был уничтожен в качестве демонстрации силы, для устрашения противника и деморализации мирного населения.       Немногочисленные выжившие разнесли вести далеко вперёд, бесчисленные жертвы остались лежать немым укором победителям — тупой своре каторжников и висельников на коротком поводке державы. Капрал Ророноа Зоро презрительно сплюнул на землю, едва не попав на начищенный сапог генерала. Такая война позорила любого мужчину, но беспрекословное подчинение приказам вышестоящих чинов было единственным смыслом его жизни. Единственным оправданием его жизни вообще.       — Разрешите доложить! Зачистка местности произведена полностью! Город разрушен, жители истреблены.       — Молодец! Передай, что следующий взятый город отдам на целых шесть дней в руки моих доблестных солдат!       — Так точно! Будет исполнено! — каблуки привычно щёлкнули одновременно с выверенным жестом, символизирующим отдачу давно похороненной чести.       — Слышал, твоих ребят больше всего потрепало?       — Так точно! Крыша обвалилась! — капрал гаркнул со всей силы. Стоявшие поодаль солдаты вытянулись в напряжённые струны, хрустя сжатыми кулаками — в ушах звенели предсмертные крики товарищей.       — Смотри-ка, боятся тебя черти, будто самого дьявола! Не зря я тебя с виселицы снял, — рыхлая белая ладонь панибратски хлопнула по плечу — понесло сладкой тухлятиной. — Не боишься, что ночью прирежут?       — Боюсь, ещё и стены рухнут! — от кривой неровной улыбки зябко несло могильной свежестью.

***

      Санджи очнулся от громких взрывов, нащупав сигареты, прикурил дрожащей рукой и через несколько минут вновь ухнул в спасительную темноту. Вновь проснулся уже от мёртвой тишины. Снова прикурил, вспомнив, что сигареты вроде закончились, а в руках почти полная пачка.       Через щели в потолке проникали солнечные лучи. В столбиках света клубилась мелкая едкая пыль. Тишина давила на уши. Кажется, он оглох. Через какое-то время он попробовал вылезти из помещения — подвала собственного бара. Тупая боль в правом боку напомнила о сломанных рёбрах, кашель душил, но крови больше не было. Он копал землю и оттаскивал обломки трясущимися руками несколько часов и, наконец, выбрался наружу. Зря.       Выжженный умерщвлённый город встретил звоном в ушах, смрадом разлагающихся тел и стойким тошнотворным запахом пороха. Санджи рухнул, не глядя, на нагретый солнцем щебень. Слёзы жгучим ручьём прочертили дорожки по лицу. Вывернуло наизнанку — мучительно медленно и дотошно.       Он обвёл языком иссохшие губы — стойкий невыносимый вкус крови и смерти. В памяти бредовым наваждением осели неистовые зелёные глаза.       «Я бы хотел встретить тебя не так» — те слова, что приснились Санджи в его последнем прекрасном сне, рассыпались на осколки вместе с умолкнувшим навсегда сердцем.