Undisclosed Desire. WOAS.

[modern! AU] Бумажные короны не жмут, вот это на самом деле облегчение. А по этикету никакой смирительной рубашки не положено, но Филипп Орлеанский давно научился выносить тяготы жизни с гордо поднятой головой. Впрочем, порой подбородок предательски клонится к груди — от избытка седативных неизменно клонит в сон. К счастью, у него есть Луи, у него всегда есть Луи — он бережно откинет темные спутанные пряди с лица брата, оставит невесомые поцелуи на его сомкнутых веках, испещренных сине-красными переплетениями капилляров, снимет его корону и спрячет поглубже под кроватью, чтобы чопорный и обозленный на них Берт (Бонтан отчего-то теперь предпочитает это имя) не выбросил ее прочь: он часто так делает, а раздобыть новые не так-то просто. Бумага здесь на вес золота. — Спасибо, что любите меня, Луи, — шепчет Филипп едва слышно, когда брат бережно подносит к его губам пластиковый стаканчик с неприятно пахнущей водой. Никто в этом богомерзком месте не желает соблюдать этикета — ни вина, ни кубков, ни даже сколь-нибудь достойных монарших особ прочих условий. У них даже спальня одна на двоих — впрочем, Филиппу это нравится, это позволяет им с Луи наконец быть вместе, быть неотделимыми друг от друга. Плен это или что-то другое, это уже и не важно — важно лишь то, что Луи каждую ночь покрывает узорами из поцелуев ослабевшее тело своего брата, и даже тяжелое дыхание Берта, подсматривающего за ними в специальное окошечко на двери спальни, не может омрачить этих мгновений, наполненных любовью. — Наконец-то вы мой, Луи, — шепчет Филипп исступленно, впиваясь в губы брата перед самым рассветом. — Наконец-то вы мой, и никакие фаворитки больше не отнимут вас у меня. Пусть бы мы умерли здесь, вдали от государственных дел и ваших бесконечных любовниц, умерли бы в объятиях друг друга! — А мы непременно умрем, — шепчет в ответ Людовик, и Филиппу никогда не удается понять, счастлив ли его брат этим фактом, или же опечален. — Умрем, Филипп, и некому нас будет оплакать. Бонтан вновь стоит за дверью, слышите?.. Сегодня он надругается надо мной, сегодня мой черед. Вы подадите мне воды, когда я буду лежать израненный на полу? Вы убаюкаете меня? Вы принесете для меня немного еды и тех снадобий, от которых вы всегда так сонливы? — Ах, Луи, да позвольте же мне наконец убить это животное, которое терзает нас из ночи в ночь! Я перегрызу ему горло собственными зубами, клянусь… — Нельзя, Филипп. Нельзя. — Луи прижимает палец к губам брата и шепчет еще тише: — Если Бонтана не станет, некому будет защищать нас от других. От тех, которые еще страшней. Они так удручающе беззащитны и одиноки в этом странном месте, их покинули самые верные слуги и самые преданные мушкетеры, они больше не владеют ничем, кроме бумажных корон и кроме друг друга, но они пугающе счастливы по ночам — кто знает, променяли ли бы они все это на затерявшуюся где-то в их прошлом мишуру Версаля и его великолепие?.. * * * — Тебе стоит прекратить это, Берт, — санитар по имени Холден не особенно жаждет проблем со старшим смены, но его с души воротит от этого старого извращенца. Берта никто не спешит останавливать, и он вытворяет безнаказанно вещи, от которых у нормальных людей волосы на голове шевелятся. У Холдена — точно. — Прекратить что? — в голосе Берта слышится раздражение: ему пришлось оторваться от смотрового окошка в палате пациентов Филиппа Орсона и Луи Кинга. — Наблюдать, как два психопата ублажают друг друга? — Нам вообще стоит расселить их по разным палатам, — бормочет Холден под неприязненным взглядом Берта. — Начальство не поощряет все эти связи… — Начальству глубоко насрать, — обрывает его Берт грубо. — И тебе должно быть тоже насрать, я с этим сам разберусь. Кажется, мы это уже обсуждали. — Если кто-нибудь узнает, что ты с ними делаешь, то ты попадешь в тюрьму, — мрачно произносит Холден, он должен это сказать, должен хотя бы попытаться донести до этого ублюдка, что он не царь и не бог здесь. — Если кто-нибудь расскажет, что я с ними делаю, — четко, раздельно произносит Берт, чеканя каждое слово, — То я успею проломить ему его ебучую башку до того, как попаду в тюрьму. Надеюсь, ты меня понял, Хол. Холден молчит — ему нечего сказать. Он знает, что Берт говорит серьезно. Потому что Берт, мать его, куда как опаснее любого из пациентов этой психушки. Луи и Филипп обречены. К сожалению, Холден ничем помочь им не может.