Под прицелом: Аукцион

Flashback

— Мисс Люси, — отчаянным шепотом произнесла высокая женщина в слегка запылившемся фартуке, увидев, как девушка, складывая вещи в раскинувшиеся на большой светлой кровати чемоданы, что-то бормочет себе под нос, — что же вы творите, дорогая? — она мгновенно отложила в сторону аккуратно сложенные полотенца, пахнущие чистотой и цветами, и кинулась отбирать у своей хозяйки свернувшееся в три погибели платье. — Неужели не видно, Мираджейн? — раздраженно пыхтя и злясь из-за отобранного куска материи, проворчала Люси. — Собираю вещи. Я переезжаю, — сказала она тоном, не терпящим возражений, и, воспользовавшись секундным замешательством горничной, положила платье на свое место в глубокой пучине чемодана. — Что? Куда? — преградив путь бунтарке, целенаправленно продвигающейся к шкафу, удивленно воскликнула та и выставила руки вперед, не давая прохода. — Не так важно, куда идти. Лишь бы подальше от этого дома, — отодвинув седовласую женщину с дороги и обогнув ее, Люси добралась до места назначения и одним широким взмахом руки смахнула находившиеся там вещи. — Нужно было сразу Лаксуса слушать, — рыкнув на зацепившуюся за край выдвижного ящика юбку, она так и оставила вещь там, а затем принялась за наполовину опустевший комод. — На вашем месте я бы не брала вашего брата в пример для подражания. Вы его не знаете, зато я знаю его с юношества, — нахмурилась Мираджейн, но блондинка была непоколебима. Казалось, она не слышала ничего, что поступало в ее мозг извне, включая предостережения горничной, которая чуть ли не силой хватала ее за руки и пыталась образумить около десяти минут. В голове крутилось лишь одно «сбежать и не возвращаться». — Не будьте глупой и перестаньте устраивать этот… — Миссис Штраус, — остановившись спиной к женщине, Люси глубоко вздохнула, разгоняя душевные бури внутри, — вы не понимаете. Это не шутки! Сотрите, наконец, стереотипы из своей головы! У меня есть своя воля, и я не нуждаюсь в чужой, но мне ее насильно навязывают, — тон ее голоса мгновенно взлетел, и девушка еле подавила истеричные ноты. Ей надоело, что никто не видит или специально не замечает ее мнение. — Ваш отец не позволит вам, — будто снова пропуская мимо ушей кричащие слова, сказала Мираджейн, но произвело это вовсе не тот эффект, какой бы ей хотелось. — Ваш отец, — мгновенно передразнила Люси, — ваш отец, — повторила она, исковеркав свой голос, и обессилено опустила руки вниз, не зная, как достучаться до Штраус. — Что «ваш отец» еще может мне не позволить? Уже ничего не осталось.  — Тогда я буду лично вынуждена ему сообщить, — как будто нехотя произнесла женщина, хотя честно попыталась сделать грозный вид, но на девушку это опять не подействовало совершенно никак.  — А я не буду вам мешать, — Люси уже не понимала, что говорила и насколько груб был ее тон. Она просто схватила со стула стопку полотенец, резко всучила ее горничной и «приветливо» распахнула дверь комнаты, безэмоционально жестом руки указывая на находящийся за выходом коридор. — До свидания.  Не сказав ни слова, Штраус выплыла из комнаты, даже не одарив девушку обиженным взглядом, и за ее спиной тут же послышалось дребезжание стекол, вставленных в громко хлопнувшую дверь. Она была совершенно не виновата, что последний разговор отца и дочери, состоявшийся не так давно, вывел разгоряченную и эмоциональную девушку из хорошего расположения духа, но тем не менее попала под горячую руку, даже того не осознавая.  Люси не знала, куда еще выместить оставшуюся злость, словно капельки горячего масла капающую на ее нервы, поэтому стукнула по стене рукой, уже не чувствуя никакой боли, охватившей всю ладонь. Времени и без того в обрез, а эти эмоции, сменяющие одна другую, только отвлекают и замедляют все мыслительные процессы. Она уже давно приняла это решение. Дело оставалось за малым: всего-то в очередной раз случайно нарваться на неотвратимую перепалку и подорвать эту бочку с порохом.  Через минуту в руке Люси задрожал телефон, а палец неуверенно застыл над кнопкой с зеленой трубкой. Ее взгляд нервно обвел всю комнату и задержался на чемоданах, неприветливо показывающих ей языки из свернутой наспех одежды… Решение принято, но правильно ли оно? Хорошо ли обдумано и все ли последствия предусмотрены?  Блондинка сглотнула комок в горле и, не глядя, вызвала абонента, чей номер весьма предусмотрительно имелся только в руках избранных мнительным хозяином людей. Звук раздавшегося гудка резанул по ушам, повторившись еще несколько раз, а потом уступил место сухому мужскому голосу. Его владелец сначала прокашлялся, сказав что-то невнятное болтающему на втором плане человеку, а затем переключил все внимание на слегка приросшую к месту Люси… Вспоминая образ своего брата, она представляла нечто среднее между независимым человеком, способным сохранять самообладание в любой ситуации, и руководителем с большим авторитетом, применяющим жестокие санкции по отношению к «палкам в его колесах». Несмотря на то, что принадлежность к одной семье за время совместного проживания не породила в них обоих каких-то теплых чувств, Лаксус был единственным, к кому Люси могла обратиться со своей просьбой, хотя девушка и осознавала, что немного его побаивается. Скорее не из-за характера, а из-за неопределенности и тайны, сопровождающей его персону всю жизнь, поскольку у списка вещей, о которых она не подозревала, не существовало конца и края. В этом не было столько ее вины, сколько семейных обстоятельств. Надежду на понимание едва ли можно было назвать уверенностью, тем не менее деваться некуда — волей-неволей, а идти за поддержкой больше не к кому. Цепкие руки отца не добрались разве что до собственного сына, а все остальное окружение, способное натолкнуть ее хоть на малейшую мысль о сопротивлении, было жестоким образом отодвинуто на большую дистанцию. Вот и получилось это — одинокая молодая девушка без друзей и полной семьи… — Да, Лю, — опустив приветствие, произнесли тем временем на том конце провода как-то слишком уж по-доброму (не характерное, зато довольно домашнее «Лю» прозвучало даже успокаивающе), а девушка, очнувшись, перехватила телефончик обеими руками и попыталась собрать мысли в кучу. Лаксус не любил отвлекаться по пустякам — уж эту черту, передавшуюся ему через отца, не запомнить было трудно. — Мне нужна помощь… Ты не занят? — тихо от перехватившего дыхания пролепетала блондинка. — Слушаю… Люси была не из тех, кто привык отступать, даже если ее решения порой вызывали сомнения или подозрения. И всем и так понятно, что у разозленной на опрометчиво поступающих людей жизни слишком жестокие шутки…

***

Глядя на стопку бумаг, сиротливо выглядывающую из черного портфеля, раскинувшегося на автомобильном сидении рядом с Джераром, парень понял, что читать документы и работать в тишине даже не стоило пытаться. Какой прок от наполненного до краев ведра, если ты идешь к колодцу? Примерно так он себя и ощущал на рабочем месте. Ну, если не ведром, то хотя бы просто не видел смысла вообще приходить. Ночные «посиделки» неотвратимы. Дворик перед крыльцом встретил Фернандеса влажным воздухом и тусклым светом десятков маленьких фонариков на солнечной батарее, которые освещали всю тропинку от ворот до лестницы. Где-то под ногами гремели маленькие камушки, выскочившие из каменной дорожки, подстраиваясь под жужжание разбрызгивателя на лужайке и шелест ветра, играющего с лианами бугенвиллеи*, в цветах которой утонули балконы, будто в пышных красно-розовых облаках. Безошибочно определив местонахождение выключателя в коридоре, Джерар было уже хотел включить свет, но приглушенный звук, донесшийся до его ушей, вдруг заставил синеволосого замереть на месте и бесшумно прикрыть дверь. Тихий, неуверенный голос старенького фортепиано, пришедший со второго этажа с небольшой фальшью, глухо ударился о голые стены прихожей и мурашками осел на спине Фернандеса. Казалось, кто-то дотошно аккуратный проходился легкими пальцами по запылившимся клавишам забытого инструмента, боясь неверным движением повредить струну. Инструмент, будто довольный кот, ровно начал неуверенно мурлыкать что-то очень грустное и мелодичное, будто постепенно просыпаясь от пыльного сна. Будто завороженный, Джерар беззвучным ветром подошел к лестнице, ведь любопытство взяло верх, но, как только ступил на первую ступень, фортепьяно на пару мгновений взбунтовалось, выдав несколько минорных аккордов, переходящих из грустного настроения в какие-то драматические волнения. Парень слегка помедлил, и в мелодии опять воцарилось равенство звуков, не пытающихся перекричать друг друга. Еще одна волна накрыла его с головой и тут же отпустила, давая возможность приблизиться к источнику душевной мелодии на такое расстояние, на котором нельзя было потревожить увлеченного музыканта, слегка потонувшего в размышлениях под свою же игру… Фернандес тихо оперся на косяк самой дальней на втором этаже двери и с любопытством окинул взглядом всю комнату, которую, думал, достаточно плотно закрыл еще в первый день переезда: черное фортепиано в самом углу, приглушенный свет от единственного его источника — светильника на гибкой ножке, склонившегося над зеброй почти из семи октав — и небольшие коробки, аккуратно поставленные друг на друга, чье содержание нехотя побеспокоили, достав оттуда кипу сборников с нотами. Изящная девичья фигура, устроившаяся на пуфике, даже слегка покачивалась в начало нового такта и, казалось, прикрывала уставшие глаза, чтобы отдохнуть от раскинувшихся по пяти ступеням нот с хвостиками, диезов и бемолей, пауз и скрипичных ключей. Люси сама не заметила, как необычайно красиво выпрямила осанку, зато Джерар заметил, учитывая ее схожесть с пригнувшейся к земле иве в последнее время… За эти дни он ни разу не видел ее такой уверенной и выпрямленной, но сейчас же она будто попала в свою тарелку, не то гордо, не то с воодушевлением работая над делом всей своей жизни… Ее пальцы неторопливо и ловко танцевали по черно-белому импровизированному паркету, сначала поглаживая клавиши, а затем выделяя главные доли. Светлые волосы, наскоро собранные Люси на затылке, слегка выпадали из хвоста и лезли в лицо, но она была слишком погружена в себя, чтобы обращать внимание на подобные мелочи, как и на сползшие с плеч лямки, и воцарившуюся за окном ночь… Да, время перевалило за двенадцать, когда Джерар ступил за порог, а звуки так и не прекращались. Наблюдая за этой картиной, парень шокировано прирос к месту и содрогнулся от не покидающих тело мурашек. Он не знал, как давно Люси нашла эту комнату, но количество вытащенных листов и сборников с нотами говорили сами за себя. Причем все коробки, кроме импровизированных шкафов с надписью «Ноктюрн»*, остались нетронутыми. Конечно, Фернандес знал, что половина сборников в этой коллекции перепутана, ведь сам он умел музыку только воспринимать, но никак не воспроизводить. Игра на каком-либо инструменте — последнее, на что отец позволил бы ему потратить время. Вдруг фортепиано затихло, приглушенно что-то бормоча, и девушка почти не настаивала на продолжении, но Джерару показалось, что это не конец. Все волнение ушло, не хватало лишь нескольких аккордов… Люси глубоко вздохнула и, несмотря на легкие прикосновения, сыграла тяжелое трезвучие с неимоверно трагичной паузой, потом еще одно и заключительное… Многоголосие нот длилось еще пару секунд, а затем медленно затухло, как отзвеневшее эхо. После этого ее пальцы, все еще пытаясь продлить момент, долго не отпускали клавиши последнего аккорда и будто приросли к инструменту. Точка оказалась большой, и никаких многоточий. Жаль, что Джерар успел только на окончание концерта, но ему и этого было достаточно, чтобы вынести для себя одну вещь… Люси отложила в сторону склеенные листочки с нотами, убрала руки на колени, шумно выдохнув, и резко дернулась, когда услышала со стороны двери тихие хлопки в сопровождении медленных шагов. Джерар не хотел нарушать эту атмосферу, но восхищение заставило его забыть об осторожности. — Ой, привет… Извини, что я тут шарилась, я не знала, что… — судорожно заикаясь, произнесла Люси и торопливо встала с пуфика, но неудачно оперлась на подставку, поэтому крышка неожиданно резко захлопнулась, заставив инструмент неприятно крякнуть, а держащиеся за ее краешек ноты полетели на пол. — Извини, я подниму! — девушка еще больше побледнела и склонилась над листами. Наблюдающий за этой паникой Джерар вдруг не выдержал и, опустившись на одно колено, перехватил ладонь блондинки, в которой дрожал старенький сборник. Не успела она опомниться, как парень потянул ее за собой вверх и заставил подняться обратно на ноги. Рука предательски дрожала, заставляя страницы трепыхаться и шелестеть, а лицо резко налилось краской, поэтому Люси, чуть не запнувшись о пуфик, неловко отступила от Джерара — слишком близко — но тот отпускать не собирался. Ни дистанция, ни приглушенный свет, ни позднее время суток его ничуть не смущали. — Успокойся, — Фернандес аккуратно взял поднятый девушкой журнал и, не глядя, отправил его на крышку инструмента. — Ничего не произошло, — в состоянии такого духовного удовлетворения он уже и не замечал, как голос его стал через чур спокойным и низким, а движения — расслабленными, что окончательно сбило Люси с толку. — Я… — девушка не знала, чем разорвать образовавшуюся тишину, а Джерар не торопился ей помогать, все еще отходящий от приятного звона в ушах, — не знала, что ты играешь, — она уткнулась глазами в пол, все еще не привыкшая, что люди, подходящие к ней на такое расстояние, просто пытаются с ней поговорить, а в данном случае — помолчать. — Я? — удивился Джерар. — Нет, это фортепиано моей мамы, — поспешил объяснит синеволосый, обогнув взглядом расплывающиеся в полумраке формы инструмента, после чего на лице блондинки застыл вполне логичный, но неловкий вопрос. Ведь если это не его вещь, то почему она находится здесь? Но Фернандес тут же избавил ее от нужды его задавать. — Она любит, — он запнулся, — когда-то любила играть, — Фернандес как можно спокойнее выдохнул, прогоняя накапливающуюся в теле усталость, и наконец отпустил руку Люси, которую она тут же прижала к груди, сгорая от неловкости. Не она одна таила в себе секреты, потому что стоящий перед ней человек хранил намного больше тайн. Беда в том, что его спокойствие не позволяло предугадать даже самые элементарные действия, не говоря о мыслях и переживаниях. Несмотря на это, Люси не могла поверить в отсутствие эмоций и чувств. Быть уверенным везде, всегда и во всем абсолютно невозможно, а следовательно — как бы он не старался оградить себя от расспросов, внутренние всплески все равно присутствовали в его жизни. — Прости, — блондинка тут же поспешила сказать что-то еще, разглядывая спину Джерара, но опять осеклась, услышав не то уставший, не то горький смешок Фернадеса. — Тройное извинение за две минуты это слишком. Все, что я слышал здесь сегодня, пожалуй, окупает все твои несуществующие ошибки, — он облокотился на фортепиано, стараясь поддерживать прежнюю мимику и особо не шевелиться. Парень явно хотел сменить тему, коря себя за секундную слабину и совершенно неуместное откровение, и девушка впервые за все время смогла это заметить. Она и сама была бы не против сменить этот диалог на поспешное прощание, но тогда в эту ночь Люси бы просто не заснула. Возможно, это ее шанс чуть больше приблизиться к истине. В это трудно было поверить, но она его понимала слишком хорошо. Конечно, по одному совпадению в жизненных обстоятельствах трудно оценивать все целиком, но подобные вещи оставляют шрамы. Ей теперь еще больше стало стыдно за свое несанкционированное проникновение и капание в чужих вещах, хотя Джерар явно намекнул, что ничего страшного в этом нет. — Просто глупое совпадение, — прошелестела она себе под нос, даже заставив Джерара напрячь слух. — А папа выкинул мое фортепиано, когда мне было тринадцать, потому что мама работала директором музыкальной школы… — задумчиво сказала Люси как-бы невзначай. Фернандес сначала подумал, будто ему показалось, а затем невольно выпрямил спину, оттолкнувшись от инструмента, и удивленно посмотрел на опустившуюся на пуфик блондинку. Та же, не боясь быть услышанной, устремила темные глаза в огромное окно, за которым виднелась терраса, и словно начала откровенничать с выкатившейся на звездное небо Луной. — Я любила бывать в этой школе, и мамины знакомые-учителя меня научили всякому разному. Выходило здорово, и на восьмое день рождение папа подарил мне мое собственное фортепиано, — воспоминания о первом инструменте нахлынули на девушку: блестящие клавиши, прелестные молоточки и необычный темно-баклажановый оттенок — он был для нее самым лучшим, и в первое время она иногда забывала об уроках, разучивая что-нибудь новенькое для своей коллекции. — Маме нравилось, как я играла… Мы хорошо ладили, и папа рядом с ней был всегда добрее. Он даже иногда откладывал свои дурацкие бумажки и соглашался гулять с нами, — Люси сглотнула, почувствовав, как в горле пересохло; тяжелое дыхание за ее спиной не говорило совершенно ни о чем, кроме как об ожидании продолжения. — А потом ее не стало, и мы продолжили жить втроем: я, брат и папа… Они сильно распсиховались: втихаря выкидывали ее ноты, сломали флейту и избавлялись от тетрадей, где она писала свою музыку — не знали, что я вижу. Оказалось, этого было мало, — Люси уставилась на свои ладони, одна из которых все еще была перебинтована, но на самом же деле будто смотрела в какую-то пустоту, где по очереди всплывали разные картинки. То черно-белые и почти выцветшие, то цветные и красочные. Зарекалась, что порвет, забудет и даже не попытается вспоминать. Но что терять-то теперь? Какая разница, кто это услышит?  — Когда я просила оставить хотя бы фортепиано, папа сказал, что я никогда не стану музыкантом и вообще запретил мне приближаться к музыке — хотел, чтобы я перестала быть противным воспоминанием. А брат… он уехал из дома, и я осталась в доме, наедине с тишиной и папиными правилами. Джерар молчал, послушно воздерживаясь от каких-либо слов даже в затягивающиеся паузы, во время которых слышались прерывистые вздохи. Его разрывали между собой искреннее переживание, хотя это кому-то могло показаться смешным и невозможным, и надежда, что у девушки все-таки остался дом или свой «островок счастья», куда бы она смогла вернуться. Куда бы он смог ее вернуть. Но прояснения не заставили себя долго ждать… — И, черт, мне стыдно, хоть я и ненавижу это все, — словно самой себе сказала Люси, ударив здоровым кулаком по коленке. Сдерживать голос от истерики было до дрожи трудно, потому что никто этого никогда не слышал. — Уже больше полугода назад я сбежала из дома, сбежала от отца, хотя он не был виноват в своем поведении, — блондинка замотала головой, прикрывая глаза, а после ее голос и вовсе стал совершенно бесцветным… — Брат согласился помочь мне, у него были деньги, но я совсем его не знала — мы не виделись целых четыре года. Я даже не подозревала, чем он занимался, но все равно собрала вещи и… убежала молча, не сказав, где буду, с кем. Я думала, что теперь стану свободной и буду счастлива вдали от дома, — на этих словах лицо ее стало таким, будто изо рта рвался вопрос: «ты серьезно?» — а щеки были готовы сгореть от стыда за Люси и ее наивность. — Но так продлилось пару месяцев. Потом я узнала, откуда у брата деньги — вечно мне везет на мафии, — девушка горько усмехнулась, мотая головой и отказываясь верить самой себе. — Было поздно… Как будто специально, меня в этот же день поймали прямо возле квартиры и отвезли куда-то, — эти слова давались ей более спокойно и легко, но лишь потому, что это объяснение пришлось выслушать нескольким любопытным девушкам и по совместительству — товарищам по беде. — Просто мой любимый брат-лжец где-то приложился своей рукой, а эти идиоты думали, будто я ему нужна. Даже смешно становится, — девушка воздержалась от подробностей, понимая, что не выдержит такого давления и заплачет снова. — Они решили, что от меня живой все-таки больше толку. Хоть какая-то польза была — им хорошо за меня заплатили в том борделе. А потом еще больше заплатил Драгнил, а потом… — Люси провела ладонями по лицу, запуская пальцы в растрепавшиеся волосы, и уткнулась в них, зажмурив глаза. — Боже, сколько денег вывалили за такое ничтожество… На этом Фернандес просто перестал себя контролировать и, подорвавшись с места, сел на пол прямо перед давшей волю чувствам блондинкой. Он уже и не помнил, с чего это все началось. Джерару, как и многим другим, было трудно поделать что-либо с женскими слезами, вызывающими у большинства панику, поэтому он постарался набраться терпения и засунуть в оное место все свои вопросы. Столько эмоциональных взрывов за такое небольшое время. — Не говори так. Ты прошла слишком многое, чтобы сейчас раскисать, — его шепот смешался со всхлипами, но все равно был услышан. — Ты устала, — Фернандес заставил ее вытереть слезы любезно поданным им платком и с горем по полам поставил девушку на ноги. — Иди и умойся. Я… сейчас приду, — после этого Фернандес устало прикрыл дверь, откинув на нее голову, а потом, задавая себя один и тот же вопрос о том, почему он настолько восприимчив и держит все в себе, дошел до своей спальни, чтобы поскорее переодеться и взять курс на кухню… Сначала Джерар долго смотрел на свой портфель с бумагами, а затем просто убрал его со своих глаз, понимая, что ничего с этой кучкой листов он сегодня сделать уже не сможет, зато выспится… наверно. Вместо долгих размышлений парень быстренько заварил в чайнике собранные с разных коробочек чаинки и, пока он настаивался, отыскал в недрах настенного шкафчика заветную железную коробочку, где покоились необычные конфеты в шуршащих фантиках. Надеясь, что Люси все-таки не уснула, он водрузил на блюдце чашечку и сладости, а затем, прихватил со стола небольшой пузырек, отправившись в спальню настолько быстро, насколько это возможно. Увы, та его встретила плеском воды в ванной, потому Джерар ловко плеснул в чай немного от содержимого бутылочки и оставил блюдце рядом с кроватью. На сегодня событий вполне достаточно — чтобы осмыслить все сказанное у него будет целый рабочий день…