Когда Боги покинут нас

Здравствуйте, Я не знаю, что Вам сказать и как объяснит все то, что произошло. Я не люблю оправдываться, Просто хочу сказать Спасибо за поддержку и ожидание! Приятного прочтения :) Бьерн       Эту девочку я ненавидел всем сердцем, а она словно чувствовала исходящую от меня неприязнь и старалась держаться как можно дальше. Я даже замечал несколько раз, как увидев меня издалека, Герда тут же меняла направление и сворачивала в другую сторону, лишь бы не столкнуться со мной. Боялась ли она? Возможно. Но это, скорее, льстило мне. В такие моменты я отчего-то чувствовал себя на месте отца. Я был таким же властным и непреклонным. Мне нравилось осознавать, что кто-то действительно испытывает страх, находясь со мной. Не из-за того, что я Бьерн Железнобокий, сын их правителя, а потому, что ее жизнь действительно зависела от меня.       А день нашего обручения был все ближе и ближе, я словно видел его на вершине горы, когда выходил утром на улицу. В ухмылке солнца и в шуме воды, шелесте травы. Он заполнял все вокруг и меня, и, по иронии, чем больше я пытался не думать об этом, тем больше я ловил себя на мысли, что Герда в моей голове постоянно. Казалось, что жизнь можно будет разделить на до и после, и я сам не мог объяснить себе, отчего это событие имеет столь важную роль для меня. Просто я понимал, что уже ничего не будет как прежде, что-то изменится. Но вот что именно? На этот вопрос ответа я так и не нашел, да и не искал, признаться честно. Я это просто ощущал всем нутром и готовился к тому, что должен это принять.       — Ты не должен так к этому относиться, — Лагерта в который раз пыталась меня вразумить, — веди себя достойно, Бьерн. Поступаешь как избалованный юнец, словно тебе не красавицу-принцессу приготовили, а старую скрюченную бабку.       — Я не люблю ее, мама. — Я сидел напротив этой удивительной женщины, смотря во все глаза на ее нахмуренное лицо, нервно ломал пальцы, учащенно дышал. Я не мог ничего с собой поделать — просто мне казалось, что этот разговор может что-то исправить и она повлияет на отца, вразумит его. Я думал так уже где-то пятый раз, или сколько их там было, подобных бесед? Я пытался подобрать слова, какие-то правильные, нужные, но я не знал, что это должны быть за слова, и от этого становилось невыносимо тяжело. Будто я действительно мог что-то изменить в своей судьбе; казалось, вот-вот, стоит только попробовать, сделать этот шаг, но, черт, этих шагов было уже сотни, а они так ничего и не исправили. Пожалуй, стоило признать, что я проиграл. В который раз я проиграл своему отцу.       — Ты думаешь, Бьерн, все в этом мире происходит по любви? — Лагерта резко схватила меня за подбородок, впиваясь ногтями в кожу, и потянула вверх так, что мне пришлось смотреть ей в глаза, выдерживать долгий колючий взгляд, в котором смешались разочарование и злость.       Я просто попытался осознать, что исправить ничего нельзя. Дело было даже не во мне и не в этой девчонке. Мы сильны исправить то, что зависит от нас; то, что нам подвластно, где мы имеем какой-то голос, право, а это не зависело от меня. И от Лагерты тоже не зависело. Единственным виновником этого был мой отец, что сделал свой выбор, и этот выбор нельзя было обжаловать или внести какую-то свою лепту, нет. Это стоило только принять, принять сразу, только услышав это. Выбора у меня никакого и не было вовсе, я сам ввел себя в заблуждение. Но выбора не было и у нее. Никогда.       Меня не готовили долго к этому торжеству, от меня самого мало что требовалось. А вот невесту, как сказала мать, готовили внимательно, тщательно. Она должна была быть красивее всех, великолепной; такой, чтобы при одном только взгляде в ее сторону появлялась зависть. У всех — женщин, мужчин — без исключения. Вот в этом я как раз и не сомневался, я уверен был, что сегодня Герда будет неотразимой.       Я мало что знал о ней. Что она любит, чем интересуется. Интересовалась, точнее, до приезда сюда. Я знал то, что она любит море, — она сама это сказала мне на берегу, когда Ролло вытащил ее из воды. А я даже не стал спрашивать, что вообще там произошло, как она оказалась в пучине, а наверное, стоило. Просто мне было попросту все равно, а девушка приняла это за хороший жест с моей стороны: как я понял позже, она решила, что я проявил обходительность, когда не стал касаться темы, что была для нее тяжела. На мгновение даже мелькнула шальная мысль, что она пыталась убить себя, просто других вариантов и вовсе не видел. Зачем было юной девочке в такое время идти вглубь? Чего она пыталась этим добиться? Мне было столь интересно, что я даже пообещал себе расспросить у нее об этом позже, но отчего-то не стал.       Это был наш единственный разговор.       Я видел в ее глазах такой неподдельный страх — она действительно опасалась, что я могу причинить ей боль. Мне казалось, что даже не боли она боялась, а безнаказанности, ведь Герда отчетливо понимала, что скоро я смогу сделать с ней все, что сочту нужным. И это будет правильным. Просто потому, что так должно быть. И она это понимала.       Пыталась ли принцесса образумить своих родителей? Были ли у нее причины так же ненавидеть меня? Что она оставила там у себя, далеко отсюда, в месте, что зовет своим домом? Любила ли она?       Я вышел на крыльцо в объятия морозного вечера. Совсем скоро. Сердце пустилось в пляс. Я видел на небе первые звезды, едва различимый диск луны, и все вокруг показалось таким незначительным, неважным. Что я теряю? Женщин? Нет, конечно. Герда вряд ли станет что-то мне запрещать, просто не осмелится. Я усмехнулся от собственных мыслей, даже представить эту картину сложно. Дело не в том, что она тихая, робкая или покорная, — просто страх меняет, все ставит по своим местам, и ты живешь десятки лет с горькой ненавистью в сердце, но ничего не можешь изменить. Просто тебе это не подвластно, менять законы, обычаи, правила, составленные не тобой.       Потеряю ли я свободу? Я вновь отрицательно махнул головой. Да и был ли я когда-то свободен? Иногда мне казалось, что я пленен сильнее любого из рабов, что я видел в своей жизни. Я так был похож на них, хоть это и звучало столь абсурдно. У меня не было своего мнения, своих мыслей, даже, кажется, желания мои мне же были не подвластны. И я смирился с этим. Я со многим в своей жизни просто смирился.       Я все чаще ловил себя на мысли, что дело даже не столько в ней, а в том, что эта девочка подле меня всегда будет насмешливым напоминанием Рагнара о том, что он в который раз склонил меня на колени перед собой. Словно это и так не было понятно. Смотря на нее, на хрупкую девичью фигурку, обтянутую тканью, в ее холодные глубокие глаза, я буду видеть его. Всегда. Он всегда будет следить за мной, моими действиями, указывая, что я должен делать, тыкая в оплошности, словно неразумного котенка.       Я услышал тихие женские голоса вдали, а после все ближе и ближе. И звонкий смех, словно перелив колокольчиков, я бы ни с чем его не спутал. Это была она. Я не следил за Гердой, нет, не хранил в уголках своей души ее чудные нотки голоса, просто здесь никто так больше не смеялся. Чисто, искренне и как-то робко. Она смеялась, словно ребенок; ребенок, что не знает забот и преград в своей жизни. Это был смех человека, которого любили, лелеяли, берегли. Был.       Она шла в окружении трех женщин, что помогали, очевидно, подготовиться девушке в свадьбе. На принцессе было длинное платье из какого-то тонкого, кукольного материала. Это не наши ткани, отметил я в голове, скорее всего, платье она привезла с собой. Герда держала его подол в сжатом кулачке, чтобы не упасть, зацепившись за низ. Она вскинула голову вверх, и в мгновение смех ее прервался. Девушка стояла в оцепенении за несколько шагов до порога, где был я; в свете луны я видел, как широко распахнулись ее глаза, а рот приоткрылся в безмолвии. «И эта девочка через пару часов станет моей супругой? Да она слово боится сказать, только увидев меня».       Я медленно спустился со ступеней, заметив, как метнулся ее взгляд из стороны в сторону, будто если бы она могла, то рванула бы с места, прямо сейчас убежав и спрятавшись в какой-нибудь укромный уголок. Я протянул ладонь, призывая дать мне свою руку, а она замешкалась, потупила взгляд, зачем-то сделала шаг назад, после снова подошла и, наконец, переплела свои пальцы с моими. Ее ладонь была холодной, мне даже захотелось резко отшвырнуть ее в сторону, как ядовитую змею, но я подавил в себе это желание.       — На улице холодно, принцесса, — тихо начал я, почувствовав, как ее тело содрогнулась, — пойдемте внутрь. — Герда коротко кивнула, попыталась даже улыбнуться, в чем потерпела сокрушительный провал. Она повернула голову и посмотрела мне в глаза, в них стояли слезы, и мне это было не по душе. Мне не было жаль ее, я не испытывал к ней чувств сострадания — я тоже ощущал себя на этом празднике жизни чужим, и в этом была лишь ее вина. А слезы только усугубляли все. «Пусть уж мне хоть сегодня искренне позавидуют». — Не смей плакать, — процедил я сквозь зубы; она предательски всхлипнула. Я сильно сжал пальчики в своей ладони, отдавая себе отчет в том, что сделал ей больно. Девушка быстро закивала в ответ на мою просьбу.       Мы вошли в дом, мой взгляд метался по комнате в поисках ее матери или отца. Они должны провести с ней в другой комнате минуты до начала торжества, а после мой отец Рагнар, взяв ее под руку, выведет в зал и передаст мне. Я хотел поскорее увидеть его глаза, я искренне хотел заметить и в них тоже какую-то зависть. Девочка моему отцу понравилась, я знал об этом, ведь он был таким же мужчиной, как и все, а она была слишком хороша. Я увидел Ньяла в другом конце комнаты, с кубком в руке, жена его стояла рядом, с каким-то печальным взглядом глядя в пустоту.       — Тебе нужно к своей семье. — Герда кивнула. — Совсем мало времени осталось. — Ее глаза вновь заблестели, особенно в свете огня это было отчетливо видно. Я скривился, выпустил ее ладонь — она сжала покрасневшие пальчики своей рукой, потерла их. Мгновение тупо смотрела на меня и робко произнесла:       — Я могу идти? — ее голос был красив, я невольно заслушался им, даже не разобрав смысла сказанных слов, но коротко кивнул, и девушка, круто развернувшись, ушла. Я даже сейчас видел, как каждый смотрел ей вслед; это вызывало улыбку. Хоть на что-то она была годной. Я проследил взглядом, как она удалилась в другую комнату, где должны были закончиться приготовления, и вновь вышел на улицу, чтобы насладиться последними мгновениями моей прошлой жизни.