Когда Боги покинут нас

Бьерн       Герду в этом зале хотели все. Я видел нескрываемое желание во взглядах мужчин, чей разум был затуманен крепким алкоголем, позволяя расслабиться, забыв о приличии. Это пугало ее. Моя жена за все эти часы, что люди вокруг веселились и плясали, сидела, опустив голову вниз, смотря на свои напряженно сцепленные руки. Или же обводила широко раскрытыми глазами присутствующих, нервно сглатывала, пересекалась взглядом со мной и тут же лихорадочно пыталась сделать вид, мол, ее вовсе ничего не волнует и все в порядке. Я понимал, что она ждала. Казалось, она отсчитывает минуты, что приближали главный обряд нашей свадьбы. Ее губы тряслись, когда она отпивала вино из бокала, и за такое количество времени у нее не вышло расслабиться и как-то успокоить себя. А я видел, что она пыталась.       Мы сидели по сторонам от моего отца, и, казалось, самый больший страх внушал ей именно он. Я не знал, почему; отметил для себя, что нужно бы после спросить ее об этом. Но я буквально ощущал ее тревогу. Девушка кидала в его сторону аккуратные короткие взгляды, по мере того как пустел его очередной бокал с хмелем. Он обычно много пил, не контролировал себя в этом, вливал в себя раз за разом пиво, мешая его с вином или медовухой.       Я не знал, как вести себя сейчас. Просто я так яро убеждал себя в ненависти к этой девочке, пропитывая каждую мысль злобой к ней, а стоя там, у алтаря, в то время как Флоки что-то говорил о богах, призывая их благословить наш союз, я долго смотрел на нее. И что я мог увидеть? Маленькую, перепуганную девочку; она смотрела на меня как на опаснейшего врага, загнанная, совсем одна в чужом для нее месте. Я дернул головой: нет, это не мои мысли — это коварный Локи проник в мою голову, чтобы натворить козней. К ней я не должен испытывать ни грамма жалости. Так я и метался, минуты, часы в борьбе со своим внутренним «я», которому иногда все же удавалось склонить меня на свою сторону. Казалось, вот-вот, почти, и я соглашусь с ним, приму тяжелое решение и попытаюсь принять ее, но мне хватало взгляда в сторону Герды, ее мимолетного образа перед глазами, чтобы пелена, сорвавшись с глаз, упала к ногам.       Я впервые мог нормально разглядеть Герду, не заплаканную, не со спутанными, мокрыми волосами и раскрасневшимися глазами, а такую картинную, настолько величественную. Это было правильным, вот как она и должна была выглядеть, данное ей с рождения; это и есть настоящая принцесса. Нет, в ней сейчас не было и намека на горделивость — девушка боялась, но нельзя было искоренить из принцессы ее естество: будь даже она облачена в оборванные одежды рабыни, выглядела бы точно так же. Я усмехнулся, отметив про себя, что она напоминала мне Лагерту: слишком много воли было в хрупком тельце, слишком много тяги к жизни и уверенности в себе.       Герда была красивой. Я не мог это отрицать, даже ненавидя. Но она совершенно не походила на женщин, что я знал ранее, ни на одну из Каттегада. А я видел многих женщин. Все черты на ее лице были какими-то слишком маленькими, как будто их кто-то нарисовал, старательно выводя каждую линию. И, признаться, эти линии мне нравились. У нее были большие глаза, что выделялись на фоне небольшого носа и четко очерченных, впалых скул. Наверное, она совсем мало ела в последнее время. Их цвет был непонятным мне, словно весенняя зелень ворвалась в комнату, опутав меня, но эта зелень сгущалась, переходя в темные оттенки к центру и растворяясь в черноте зрачка. Тогда, у озера, мне казалось, я видел ее глаза другими, будто они менялись в зависимости от освещения или ее настроения. Девушка была совсем маленькой, особенно по сравнению со мной; ее ладошка была в три моих пальца, и когда я держал ее в своих руках, боялся сломать кости, сжав сильнее. Однако меня удивили глубокие порезы на ее ладони и сгибе нескольких пальцев правой руки. Меня заинтересовало это, но я быстро упустил мысль, позволяя ей улететь в приоткрытую дверь, в темноту холодной, промозглой ночи.       У нас было множество обрядов, все они имели важное значение, но был самый главный. Тот, что закреплял все выше пройденные этапы и которому отводилось особое значение. Первая брачная ночь.       Первое серьезное событие для нее — очередной не значимый секс для меня. Это было так, я не придавал этому значение ни больше ни меньше, чем любому, что случалось в моей жизни до принцессы. Когда время приблизилось, гости зашумели, забив кулаками по столу, музыка стала живее и интенсивнее, мужчины выплескивали алкоголь, заливая им всех и все вокруг. Рагнар поднялся со своего места, призывая всех к молчанию, поднес указательный палец к губам и широко улыбнулся. Лицо Герды стало мертвенно-бледным; казалось, вся кровь разом отхлынула от него, словно она сейчас упадет на пол без чувств.       — Пришло наконец время, мои друзья! — Он обвел рукой зал. — Мой сын, — отец кивнул в мою сторону, призывая встать, — и дочь, — Герда медленно поднялась, пальчиками держась за поверхность стола; ей действительно было дурно, — должны совершить последний, самый значимый для нас обряд. — В комнате раздался согласный гул. Они все смотрели с такой откровенной похотью, что во мне даже возникло желание увести девочку отсюда. — Бьерн, — он обернулся ко мне, — ты выбрал двоих свидетелей? — Я коротко кивнул.       — Ринго и Роко. — Мои близкие товарищи. Из-за столов поднялись здоровые мужчины, гордые, готовые. Герда уже и не пыталась сдержать эмоции; слезы текли из ее глаз, очерчивая заметные в свете факелов дорожки. Я протянул ей руку, и она, помявшись, подала свою. Я перехватил ее запястье, сильно сжав. Оно было таким тонким, я чувствовал выпирающую с боку кость и невольно провел по ней большим пальцем.       У нас так было заведено, и Герде ли об этом не знать — наверняка рабыни или даже сама ее мать рассказали принцессе об этой традиции до сегодняшнего дня. В первую брачную ночь двое свидетелей со стороны жениха должны были присутствовать во время совокупления молодых, дабы удостовериться в невинности супруги. Ежели девушка была не чиста, скорее всего, ее убивали. Я, правда, слышал и о случаях других исходов, но там мужчина вступался за возлюбленную, объясняя, что он сам и является виновником.       Мы вышли из дома под крики и одобрительный вопль толпы, какую-то безумную улыбку моего отца и бесконечный, нескончаемый поток слез Герды. Меня это начало выводить из себя. Словно эта вода, льющаяся из ее глаз, заполняла чашу терпения во мне самом и вот-вот должна была переполнить ее, выплеснув все это наружу. Она могла бы уже и смириться с этим, взять себя в руки и принять судьбу. Чего пыталась девочка добиться своими соплями? Отмены брака? Да это же смешно. «Если так будет продолжаться и со временем ее столь живые эмоции не поутихнут, мне придется объяснить ей что к чему и закрыть ее рот».       Наш новый дом, что был теперь полностью моим, располагался недалеко от хижины Рагнара и Аслауг. Я вошел первым, зажег факел, что осветил комнату слабым свечением, придавая ей какой-то таинственности и скрытой в тенях опасности. Принцесса тихо вошла следом, встав в стороне, скрестив руки и потупив взгляд в пол. За ней Ринго и Роко, что посмеивались всю дорогу, веселясь и пересказывая истории о чем-то произошедшем во время застолья.       Чуть поодаль стояло большое ложе с накинутыми поверх меховыми шкурами, и я подошел к нему, проведя пальцами по мягкой, ласкающей кожу поверхности. Окликнул Герду, та нервно дернулась, словно находясь в трансе, подняла на меня глаза и сделала несколько нерешительных шагов вперед. Я повернулся спиной, скинув с себя тяжелую накидку на пол, помог ей снять ее. Девушка оглянулась по сторонам, словно прощалась с миром, и присела на край кровати. Будто бы она была неживая; казалось, в нее можно было ткнуть пальцем, и безвольная хрупкая фигурка упала бы набок. Как одна из тех игрушек, что Флоки в детстве мастерил для меня. Хотелось схватить ее за плечи и растормошить, увидеть в ответ хоть какую-то реакцию, кроме постоянных слез. Пусть она закричит, истерично засмеется, сделает самую малость! А Герда просто сидела. Смотря куда-то вдаль, облизывая пересохшие губы и нервно сглатывая.       Я встал напротив нее, так, что она упиралась мне прямо в грудь. Девушка подняла голову вверх, пленяя пропастью, ставшими бездонными черными глазами. Стеклянными, не выражающими ничего; она уже даже сопротивляться перестала. Я мог сдерживать эмоции всю свадьбу, улыбаясь ей, был обходительным даже, чтобы гости не видели этой обратной стороны медали, но, Один, я не мог быть терпелив безгранично. Мне стало противно.       Да, именно это я испытал в тот момент. Не жалость, не участие, а ненависть, вновь жгучая ненависть разгорелась внутри меня, прожигая органы, смешиваясь с кровью и пускаясь в бег по телу. Как же отец мог выбрать мне в жены такое ничтожество? Я был не прав, сказав, что в зале все хотели мою невесту. Один человек ее все же не желал. И это был я.       Мне было столь ненавистно ее правильное лицо, звонкий смех, что я мог бы хоть сейчас выбросить ее на улицу стае диких волков, призвав тех поглумиться над ее телом. Отдать грязным мужчинам, что едва вернулись из долгого странствия, жаждая тела самой последней шлюхи. Я не хотел видеть ее ни в этом доме, ни на этой кровати. Я не хотел ее видеть. Она не стоила ничего; прислужницы Аслауг вызывали больше трепета в моей душе. Вот вся ее сущность. Принцесса. Я горько усмехнулся. Она была жалкой, не способной дать отпор, даже постоять за себя не решалась. Просто красивая вещь, которой пользуешься от нечего делать, которая и не нужна-то вовсе, но статус обязывает иметь подобную. Я всегда мечтал о жене, что походила бы на мою мать, гордую, жесткую, а получил ничтожество, что не могло сказать мне ни слова. Я даже испытал желание ударить ее по лицу, привести в чувства, дать понять, что игра окончена и этот ее дешевый спектакль ничем не поможет.       Я резко дернул подол ее платья, нещадно разрывая тонкую ткань. Герда по-детски уперлась ладошками мне в грудь, словно смогла бы сдержать зверя, вскрикнула и, наконец, произнесла:       — Пожалуйста, Бьерн, я прошу тебя. — Она лежала на кровати подо мной, смотря вверх, прижимая руки к груди, пытаясь закрыться, спасти себя, так наивно и совсем по-женски. Как же она была не похожа на других девушек здесь. Глупая, жалкая, раздавленная — как это могло вызвать желание у мужчины?       — Бьерн, — со смехом крикнул Ринго, — закрой ей уже рот наконец, ты ждал этого столько времени! Дай понять чужеземке, где ее место. — В глазах Герды неожиданно мелькнула злость, она вцепилась пальчиками мне в плечо, словно ища поддержки.       — Выйдите, — тихо прошипел я.       — Что? — Роко сделал шаг вперед, опешив. — Ты пойдешь на поводу у этой девки?       — Я сказал, вышли вон! — я громко крикнул, отстранившись от нее, поднявшись и направившись в их сторону. Парни мгновение постояли, обдумывая варианты дальнейшего развития событий, и все же, негодуя, попятились к двери. — Ты не хочешь этого? — Я зыркнул на принцессу. Она отчаянно замотала головой.       Я в секунду преодолел разделявшее нас расстояние, схватил ее за волосы и потянул вниз, заставляя смотреть на меня. Прядки волос опутали пальцы, обвиваясь о них, подобно ядовитым змеям. Она и была таковой — бесшумно проникнувшая в мой дом, подобралась поближе и впилась острыми тонкими клыками в плоть. А самое паскудное во всем этом было то, что она собиралась отравить и сознание моей семьи. Я знал, Герда постарается втереться в доверие к Лагерте, к Аслауг нет — та сама составит конкуренцию в концентрации яда, а моя мать, несмотря на стальную оболочку, женщина с мягким, чутким сердцем.       — Или мне тебя им отдать? — Я оттолкнул ее от себя, слишком сильно, сделав это намеренно, и отошел на несколько шагов от ложа.       — Спасибо, — ее тонкий голосок звучал жалко и раздавлено.       Вот она, лучшая шутка моего отца — он сделал это целенаправленно, не ее наказав, нет, на Герду ему и вовсе было плевать. Рагнар насмехался надо мной, над моей никчемностью. Я так отчетливо увидел в ее затравленном взгляде свою беспомощность… Это я был никем. Отец дал понять, что и женщины нормальной я не был достоин. Да, она красивая, но кем была бы, не родись в семье конунга? Будь Герда простой девочкой из рабочей семьи, красота бы ей не пошла на руку. Такую быстро поставили бы на место, искоренив строптивость характера, раздавили, грязью покрывая бледную кожу. Она бы не ходила по улицам деревни с высоко поднятой головой, в развевающемся платье, нет, девочка пряталась бы по сараям, боясь лишний раз выйти на солнечный свет, содрогаясь при наступлении темноты и ненавидя каждый рассвет, что довелось бы встретить. Вот что хотел мне показать Рагнар Лодброк: что я без него никто, как и Герда без своей семьи.       — Это не проявление милосердия к тебе, принцесса, — грубо сказал я, кинув в воздух слова, и быстро вышел на крыльцо, хлопнув дверью. Васуд насмехался надо мной, а я оборачивался по сторонам, пытаясь увидеть его лик. Он шептал мне прямо в ухо о моей никчемности, о слабости, о недостойности быть сыном Рагнара Лодброка. Черт возьми, я никогда не был достоин его величества, я никогда не буду таким, как он. Я другой, совершенно не такой, как мой великий отец.       Я стоял на крыльце, руками упершись на дубовую изгородь, вглядываясь в далекие, поблескивающие в свете луны водные дали. Как же быстро все перевернулось с ног на голову, перечеркнув такую привычную, мелодичную песнь моей жизни, заменяя приятные нотки на грубые, режущие скрежетом слух. «Да что ты хочешь от меня?» Голова разрывалась от мыслей, выпитого алкоголя и глупых бесконечных вопросов. «Чего они все ждут от меня?»       Холодный ветер обдувал разгоряченное тело, и я только сейчас понял, что вышел на улицу без верхней одежды. Оглянулся: зайти и взять накидку? Нет, это точно исключено — видеть ее, убедиться, что она действительно там, в комнате, на нашей кровати. Нашей. Я шепотом произнес это слово, словно смакуя его на вкус. Теперь все, что было моим, стало нашим. Таковыми были правила супружеской жизни, по крайней мере все ее точно уж теперь было и моим тоже. А я ведь даже и не знал, чем она вообще жила, живет, что было в ее жизни до меня. Кто там был, что она испытывала, какие эмоции накрывали ее перед сном? И вот теперь мне предстояло обо всем этом узнать. А я так не хотел.       — Бьерн. — Я резко вскинул голову, вынырнув из мыслей, вглядываясь в темноту перед собой. «Может, я становлюсь безумцем?» Но мгновение, и в слабом свете луны я увидел отца. Легок на помине, вот уж забавно. — Почему ты здесь? Решил оставить молодую жену так быстро? — Он держал в руке бокал, часто отпивая из него; совсем уже напился, еле стоял на ногах.       — Я не трогал ее, — просто сказал я. Рагнар громко икнул, засмеялся, сделал неловкий шаг назад и, наконец, оперевшись рукой о стенку, с презрением произнес:       — Какой мой сын великодушный, — он выплюнул эти слова, и они повисли в воздухе напряженным звоном. — Ты даже у безмозглой девки на поводу пошел. — Мужчина досадливо покачал головой и поднял вверх бокал. — За тебя, сын мой! Достойная же смена грядет после Рагнара Лодброка. Да пусть взмолятся все, кто верен мне, чтобы я дольше здравствовал и не выжил из ума, ибо Бьерн Железнобокий даже с женой совладать не в силах! — Он кинул на пол бокал, развернулся, уходя шаткой походкой, а я еще пару мгновений ощущал его слова на своем теле, что облепили его, подобно мухам у кучи с отходами. А после я особо не задумывался о том, что делал.       Я развернулся, ударив по двери, и та распахнулась, жалобно скрипнув. Герда подскочила с кровати от резкого шума — видно, она уже успела уснуть. На ее щеке остался орнамент от подушки, а волосы были растрепаны. Девушка прижимала к себе кусок шкуры, накинутой на плечи. Я подошел к ней, схватив за прядки волос, развернул спиной к себе, срывая платье, разрывая тонкую материю, как сухой осенний лист, что сорвался с дерева. А она кричала, отчаянно, со всхлипами, какими-то и вовсе неразборчивыми, кажется, нечеловеческими звуками, но мне было все равно. Отец, человек, ближе которого нет для меня в Каттегаде, считал меня никем, плевал на мои чувства, так почему же я должен был уступить этой дряни? Она-то и вовсе была никем. Я сильно давил ей на спину, заставляя прогнуться, и жестко сдавливал кожу. Наверняка с утра на ней будут красоваться огромные синяки невероятных цветов. У нее тряслись ноги, то ли от боли, то ли от того, что я давил на ее тельце своим, но я держал ее за талию, не давая упасть. Отметил, что ее ребра жутко выпирают; я постарался перебороть брезгливость, чувствуя ее кости, просто обтянутые тонкой кожей. Слышал, как отчаянно билось ее сердце, несясь в бешеной скачке, словно пыталось скрыться от настигавшей ее бури. «Не выйдет, уже точно. Слишком поздно. Гроза уже достигла твоего мирка, в нем больше ничего не будет как прежде. Ураган снесет уютные домашние постройки, волны накроют все то доброе и привычное, утянув в океан последнее тепло. Ничего уже не будет как раньше, принцесса, и не мы виновники этих обстоятельств. Просто Боги ополчились на нас — видно, мы совершили непростительные проступки. Ты так точно, Один просто возненавидел тебя».       Я не мучил ее долго, в этом не было смысла. Герда пыталась вырваться, как-то по-детски противясь, пытаясь разжать мои пальцы, но вскоре, то ли смирившись, то ли из-за нехватки сил, обмякла, лишь тихонько плача. Я откинул ее, как грязную, использованную вещь, кинув сверху часть простыни, чтобы она обтерлась, и отвернулся на другой бок, укрывшись меховой накидкой. Она притихла, я не слышал даже вздохов, только сердце, что никак не могло смириться с горькой действительностью.       — Это мой тебе подарок на свадьбу, принцесса.