Когда Боги покинут нас

Герда       Жизнь в Каттегаде напоминала детскую игру, которую я любила, когда была совсем маленькой девочкой.       У этой игры были определенные правила, которым нужно следовать, а если ты их нарушаешь, то выбываешь или пропускаешь ход. Ну, в детских забавах было так — здесь же ты либо умирал, либо был дисквалифицирован за пределы игрового поля болезнью или тяжелой травмой, что нанес соперник, у которого ты мешался под ногами. Также имелся определенный приз, ради которого, собственно, все это затеяно и было изначально. И каждый желал его заполучить. Приз был манящий, необходимый, дающий многие привилегии и открывающий все новые двери. А еще здесь, в этой водевильной, но совсем уже не детской схватке, были и другие игроки. Со своими навыками, качествами, ожесточенные и злобные игроки, что хотели приз не меньше тебя самого. Можно было присмотреться к ним, тщательно изучив, и выбрать кого-то себе в союзники, а под конец, когда толку от этого игрока уже не будет, избавиться от него. Бьерн — эта роль отводилась ему. Нет, он мне совсем не мешал, но делить награду я ни с кем не собиралась. Был и уже действующий чемпион, что доходил до финала в игре, одерживал победу, выпивал в честь этого вина. Самый опасный, хитрый и умный противник. Рагнар. В моем случае это был он.       Каждый видел в этом свои перспективы, использовал собственные методы и действовал по какому-то неизвестному остальным плану. Но вовлечены в состязания были все без исключения, просто некоторые выбывали из игры в самом начале, не справившись с нелегкими правилами, а может, опасаясь соперников, многие из которых были на редкость сильны и рвались в бой в надежде свергнуть действующего триумфатора. Даже тихая Аслауг, что была тенью Рагнара, по большей части, представляла угрозу, но тщательно это скрывала. В этом была ее тактика — бесшумно идти к цели, приобретя в союзники такое сильное действующие лицо, и у нее, стоит признаться, это прекрасно выходило. Но все сводилось лишь к одному: это игра — игра, что шла далеко не на жизнь.       Действовать открыто против Рагнара я, разумеется, не могла. А он мог, это было главной причиной моих аккуратных, продуманных шагов. Будь ситуация в мою пользу, я бы не таилась, да и игра бы закончилась намного быстрее. В детстве я всегда побеждала в них. Но Рагнар Лодброк имел неоспоримую власть, весомость здесь и сильных, надежных союзников вокруг себя, а я была никем, пусть он и понимал, что я угрозу представляю. Он мог воевать открыто, что для остальных было забавным, мол, он так всего лишь развлекается, ставя на место строптивую принцессу. Настраивать Бьерна было рано, слишком глупо и необдуманно — кто знает, чем это было бы для меня чревато. Флоки и вовсе был фигурой в тени, ни с кем, но и не против кого-то — по крайней мере, открыто он конфликтов не развязывал. Мне казалось, что как раз таки он не задействован как игрок, — он судья, человек, что подсчитывает результаты и следит за чистотой состязания.       Все вскоре сошлось к одному логичному, на мой взгляд, и неотвратимому результату. Игра близилась к завершению, выведя на поединок двоих игроков. Самых сильных. Игроков, один из которых должен был склонить колени, опустив голову вниз, подчиниться и более слова не произносить наперекор. Игроков, чьи силы были не равны, но желание способно было восполнить результат. Принцессу Герду и Рагнара Лодброка.       — В твоих сказках всегда все просто, — Флоки усмехнулся, прищурив накрашенный темной краской глаз. Выудил из горы поленьев самое крупное и закинул в кострище.       Луна уже вовсю выказывала свои права на небосклон, прогоняя солнце, заставляя то скрыться за горизонтом и утонуть в скалистых отрогах горных вершин. Я видела в нем себя: оно должно было подчиниться, ибо такова доля светила — уступить ночью, дабы пировать днем. Когда свет заливает улицу, заставляя жмуриться, прикрывая глаза, творятся великие дела. Но все решения, сопутствующие этому, принимаются при отблесках звезд за окном, когда Каттегадом правят далеко не мужчины. Нужно быть мудрее, подобно жаркому светилу, уметь уступать, так как это неизбежно.       — Не просто, Флоки, — обиженно протянула я, скрестив руки на груди и отвернувшись в сторону. Он засмеялся, садясь напротив.       — Помнишь историю про отца, который дочь свою за тролля замуж выдал? — Я кивнула. — Она много плакала, просила что-то изменить, но король непреклонен оказался. Тролль утащил юную принцессу в свою пещеру и держал там в заточении. А вскоре, если к развязке перейти, она перерезала ему горло, усыпив его бдительность женскими хитростями, и сбежала, вернувшись во дворец. — Я засмеялась, понимая, к чему он клонит, взяла в ладони обжигающую чашу с вином, от которого вверх поднимался пар, и втянула чудный запах трав и пряностей. — Тебе ведь Бьерн жутко негож был, чего с ним так не поступила?       — Эта история о другом, мой друг. С Бьерном так поступать было бы глупо. Я, конечно, могла бы воткнуть в него кинжал во время сна, но что бы это дало мне? К чему привело? Наутро, когда все раскрылось, меня тут же казнил бы Рагнар или, того хуже, истязал на центральной площади, позволяя прохожим плевать на изувеченное тело, а хищным птицам отрывать куски от окровавленной плоти. Это бессмысленный поступок. Меня не тролль в пещеру безлюдную утащил, а красавцу викингу в постель подложили, и не жалел меня никто, как ту принцессу, и домой не ждал со слезами на глазах. — Меня повело, и я с грохотом отставила чашу. — И насколько ты знаешь, Флоки, возвращаться мне уже не к кому, да и некуда.       Он открыл было рот, чтобы что-то сказать, а может, возразить, но промолчал.       Я обхватила руками свои плечи, отойдя от костра ближе к воде, к глади чистого озера. Ветерок, сорвавшийся с гор, заставил поежиться, словно лишний раз напоминая, что я чужая здесь и даже он меня принимать не желает. Да, я была северянкой, но не такой, как они. Я не походила ни на одного из этих людей. Мне казалось иногда, что отец послал меня сюда как придворного шута, развлекать дикарей. Может, они устали от бесконечной выпивки и готовых на все женщин, вот и захотелось великому Рагнару чего-то нового привнести в жизнь своих поданных? Эдакая интересная, необычайная игрушка для его сына, такой ни у кого не было в округе. Ходила молва, что грозный викинг всегда получает то, о чем желает, и этот раз исключением не был.       Рагнар Лодброк напомнил о себе вскоре, словно выждав, пока раны на моем сердце затянутся, но не заживут окончательно, чтобы растерзать меня до конца, оставив истекать кровью в грязи. Его злило то, что я никак не отреагировала на известие о гибели моей семьи, кроме того раза, когда, подскочив, выбежала вон из-за стола. Вернее, они не погибли — гибелью зовется несчастный случай, что с человеком произошел по стечению обстоятельств, а моих же мать и отца убили. Он убил, и все вокруг это понимали. Я была раздавлена, сломлена, растоптана — много слов можно было подобрать. У Рагнара прекрасно получилось исполнить то, для чего он задумал все это. Но я поклялась Одину, что никто, кроме Бьерна, пожалуй, моих слез более не увидит. Ни один из них не узнает, что я могу быть слабой. Я этого не позволю. Вот Лодброк и не узнал, и это его рассвирепело.       Отец моего мужа придумал новую забаву — он часто выкидывал нечто подобное, словно наблюдая за моей реакцией. Мне казалось иногда, что в его голове вспыхивала одна из чудеснейших идей и Рагнар, улыбаясь во все зубы, решал испытать ее на мне. Мол, интересно, как в этот раз поведет себя принцесса. Обычно это были невинные плевки яда — он же не мог вести себя как малый ребенок, который хотел лишний раз дернуть девочку из соседнего дома за косичку. Нет, он был правителем, и поступить так ему не позволял статус. А хотелось очень, я чувствовала это; ему покоя не давало мое присутствие, и так и подмывало сделать что-то, подстроить, в свете нечистом выставить, хотя бы перед тем же Бьерном. Я слышала, как он говорил ему о том, что я плоха, мол, мой муж не может воспитать девчонку как нужно, чтобы я стала послушной и покорной. Двух зайцев убить пытался за раз: и Бьерна устыдить, уткнуть лицом в то, что он еще не дорос до великого Рагнара, и меня унизить, упрекнув в вольности и плохом воспитании. Но накануне правитель превзошел сам себя.       Я сидела в доме, тщательно выводя на деревянной половице знаки рун, проговаривая про себя просьбы, которыми пыталась достучаться до Одина. В последнее время он был глух, словно отвернулся от меня и моих молитв, или же специально игнорировал, заставляя самой справляться с проблемами. Я оплошала где-то, раз Отец перестал мне помогать, или же, не заметив, попалась на уловку Локи, тем самым доверие к себе подорвав. Я не знала точного ответа, но понимала, что осталась одна, без помощников и союзников.       В дверь гулко постучали, и моя рука дрогнула, размазывая черную тушь. «Черт!», — я выругалась, поднявшись, отряхнула платье и отворила засов. На пороге стоял мужчина, ростом намного меня превышающий; он глядел грозно, без тени улыбки.       — Что произошло? — спросила я.       — Рагнар ждет тебя в своем доме. — Я коротко кивнула, собираясь закрыть дверь. — Сейчас же!       Эта ситуация раскаленными щипцами вытащила из сознания воспоминание о произошедшем недавно. Несколько дней назад, а казалось, уже прошла целая вечность, Бьерн раньше обычного вернулся домой, чего я никак не ожидала. Дав волю эмоциям, что держала внутри так долго после известия о кончине моих родных, я позволила незначительному случаю, ворвавшемуся в повседневность, растрогать меня до слез. Поначалу это была одна маленькая, ничего не значащая соленая слезинка, что скатилась по щеке вниз, отмерив влажную дорожку, коих было много в моей теперешней жизни. Но это была всего одна капля воды, которая ничего не означала. Не означала, пока не появилась вторая, третья, а затем еще и еще. Их было много, очень, я не ожидала такого в этот день. Я забежала в дом, упала на кровать и расплакалась так сильно, внутри переживая, выуживая все обиды, что накопились, и каждая из них была подобна стреле, что в сердце воткнули. Я кричала, задыхалась, заходилась от бесконечного потока, к которому была не готова, а они все катились и катились вниз, будто это время, что я держалась и «была сильной», только и ждали, когда смогут вырваться, дабы устроить празднество.       Мой муж задал самый простой, понятный, оттого и отчаянно тяжелый для меня вопрос: «Что произошло, Герда? — спросил он, встав передо мной. — Кто тебя обидел? Отец?» Я замотала головой, ведь впервые это действительно был не он. Но я молчала, плакала и молчала. Пыталась вытереть влагу, успокоиться, отвернуться и спрятаться от Бьерна. Я не хотела, чтобы он видел это, не хотела, чтобы слышал. Но он был здесь, на расстоянии вытянутой руки, и, разумеется, ловил каждое мгновение; до абсурда детским было бы предположить, что такая драма пролетела бы мимо его внимания. Он присел на колени, взял в ладони мои пальцы: «Просто скажи имя, милая», — прошептал он мне в губы, и я сказала. Лар. Его звали Лар.       Этот мужчина, которого я и не видела раньше, подошел ко мне на площади. Грубо одернув за руку, призвал остановиться, и я даже решила, что он обознался, но я ошиблась:       — Принцесса, — насмешливо произнес он. Я чувствовала стойкий запах алкоголя, исходивший от каждой клеточки его тела, словно он был пропитан им с ног и до головы, — ты чужая здесь, и все это понимают. Тебе никогда не стать одной из нас, ты не северянка! — Он громко икнул, пошатнулся. Я дернула руку, пытаясь высвободить запястье из цепких грязных пальцев, но он сжал сильнее. — Боишься? Знаешь, мы все надеемся, что Бьерн поступает с тобой так, как ты того и заслужила. Обращается хуже, чем с христианской рабыней пьяный викинг на пиру. Нашим Богам должно быть стыдно оттого, что ты уверовала в них. — Я хотела уйти, развернуться и бежать, но он держал, а люди кругом обступили нас, преграждая мне путь к спасению. Он сделал то, о чем пожалел спустя несколько часов: мужчина замахнулся, ударив меня по лицу.       Бьерн вернулся быстро, достаточно, чтобы я и с мыслями собраться не успела. На его лице были капельки крови, на руках тоже. Он устало улыбнулся мне, ничего не сказав, зачерпнул ладонями воды из кувшина и вымыл лицо. Я не спрашивала его ни о чем — и так все понимала. Мой муж подошел к постели, я придвинулась, и он прижал мою голову к груди, пальцами перебирая волосы, освобождая те, заплетены, и поцеловал в макушку.       Я ощутила защиту в тот момент: я обрела полноценного союзника, который поможет мне на пути к победе.       Когда я вошла в дом Рагнара, сразу увидела Бьерна. Мой муж сидел возле Лагерты, его лицо было напряженным. Он кивал на ее слова и время от времени активно жестикулировал, словно злился на что-то. Да здесь все были: Аслауг с детьми поодаль, друзья Бьерна, Флоки и многие люди, имен которых я не знала. Ну и сам Лодброк, конечно же, куда без него, виновника наших самых ярких торжеств. Он переговаривался с каким-то мужчиной, что сидел по левую руку, не спеша жестикулируя, — эдакая светская беседа, которая обычно присутствовала в моем доме, далеко отсюда. Я отметила про себя, что, на удивление, король не выглядел дико в этом обличье; Рагнару не хватало высокой драгоценной короны и скипетра. Мужчина на мгновение повернул голову, сцепился колким взглядом с моими глазами, отвернулся, словно не сразу поняв, кого заприметил, и резко глянул вновь, широко улыбаясь. Он смотрел с оскалом, как хищник, что затаился, но в любую секунду готов прыгнуть на жертву, вцепившись клыками в шею, играя, медля, наслаждаясь ее страхом и чувствуя превосходство, перемешанное с властью. Бьерн тоже заметил меня, тут же встал, но Лагерта одернула его за рукав. Мужчина что-то бросил ей с раздражением на лице, но сел на место.       — Дочь моя, — протянул Рагнар, и я только сейчас поняла, что он очень пьян. Прищурившись, он жестом подозвал подойти ближе. — Герда, милая, у меня есть подарок для твоего мужа. Мы с Эриксом, — он кивнул на человека, с которым говорил, когда я вошла, — как раз это обсуждали.        У этого Эрикса была густая длинная борода, потерявшая цвет к низу, но он был молод, младше самого Рагнара, как мне показалось. Глаза его были темные, и чем ближе я подходила, тем сильнее растворялась в омутах, похожих на тушь, которой я рисовала руны в своем доме. Мужчина был одет в странные одежды, таких я еще не видела в Каттегаде. Чужеземец, мелькнуло в мыслях, он тут неспроста.       — О чем ты говоришь, отец? — Бьерн вновь подскочил с места, напряженно сжимая кулаки, грубо сбросил ладонь Лагерты и быстро подошел ко мне.       Он встал чуть впереди меня, и это был едва уловимый для окружающих жест, но так понятный мне — мой муж пытался уберечь меня от чего-то, чего сам не понимал. Я невольно улыбнулась, на душе неожиданно стало теплее. Ощутив что-то внутри, неведомое мне, то, чего раньше там не было, я растерялась. Подавила это быстро, сослав все на волнение, но ощущение рвалось наружу, пытаясь завладеть моими мыслями, словно маленький птенец, который вот-вот должен был вылупиться из яйца, из последних сил крошил толстую, но уже треснувшую скорлупу.       — Смотри же!        Рагнар схватил за локоть девушку, на которую до этого момента внимания я даже не обращала, и толкнул вперед. Она была северянкой, это сразу кидалось в глаза. Светлая, с глазами похожими на кромку льда, высокая, с волосами, собранными в пышную, низко спадающую косу. Она была красивая, но это была обычная северянка. Я глянула на Бьерна украдкой, отметив, как взгляд моего мужа безразлично скользнул вверх-вниз по ее очертаниям. Он наверняка поставил бы ее в ряд «одна из женщин, что была в моей постели» — в ряд, где не было и никогда не будет принцессы Герды, по многим причинам. Что бы ни задумывал Рагнар, но этой девочке до меня было так же далеко, как от Каттегада до моих родных земель.       — Это подарок тебе, Бьерн, — крикнул меж тем он, — разбавь серые будни, проведенные подле незадачливой жены, этим неискушенным созданием!         Бьерн скривился, взял мою ладонь и крепко сжал. Может, он решил, что я испугаюсь, начну паниковать — не знаю, впрочем, но он хотел, очевидно, меня поддержать.       Рагнар Лодброк был человеком медлительным. Не потому, что решения давались ему с трудом, нет, причина была в другом. Он любил смаковать момент, видя реакцию человека, палитру его чувств и наслаждаясь этим. В каждое свое действие, поступок или какой-то придуманный план он вносил определенный смысл. От каждого человека он ожидал разных эмоций, что были ему интересны на этот момент. Растерянность, опустошение, страх, подчинение, ярость, жгучую боль… Во мне же, казалось, правитель пытался разглядеть все грани чувств, подставляя под различные ситуации, таясь и наблюдая.       В тот момент я ощутила… растерянность. Я не держалась за Бьерна, и мне вовсе казалось, что женщин у него много, даже сейчас. Особенно учтя то, что меня мой муж практически не трогал. Но я давала себе отчет в том, что испытывала еще и злобу. Я не хотела делить своего мужа с чужой женщиной вот так, стоя лицом к лицу с соперницей. Пускай он спит с кем-то там, за пределами нашего дома, а значит, и за пределами моей осведомленности. Я не винила его в этом… Но такого унижения я Рагнару позволить не могла. Это бы означало крах. Просто сложив оружие тут же к его ногам, преклониться, целуя стопы. И самовольно выйти на площадь, к позорному столбу, и кричать, привлекая прохожих, мол, вот я, кидайте в меня грязь, мне это нравится! Я наблюдала за Бьерном: что скажет он, как поступит сейчас, в нашей странной игре, — ход был за ним. Рагнар свой уже сделал, а до меня очередь еще не дошла.       — Что ты, отец, — простодушно произнес Бьерн, — мне подарки не нужны. Да и к тому же, моя жена против будет незнакомой женщины в доме. Герда с ними не особо-то и ладит. Если ей захочется подругами обзавестись, тут же направлю к тебе. — Он сильнее сжал мои пальцы, развернулся и, не сказав более ни слова, направился к двери.       Я не взглянула на Рагнара, уходя прочь. Мне так хотелось увидеть его лицо, но оборачиваться, чтобы любопытство свое утолить, я не стала. Это тут же бы показало мое небезразличие к тому, что он только что устроил на глазах у всех. Мы уходили, держась за руки, под удивленные взгляды, непонимание ситуации, в общем. Но ее хорошо понимала я: Рагнар лишний раз попытался носом уткнуть меня в то, что я тут никем не являюсь; что я являюсь никем лично для него — фаворита игры. Но Рагнар Лодброк был человеком умным. Он понимал, что история обычно гласит о том, что фаворитов в конечном итоге с пьедестала свергают. Свергают часто, обычно с треском, с разгромом скидывая вниз.       Чем ты выше взобрался наверх, тем меньше шансов выжить, сорвавшись вниз.