Anarchy in The U.K./Анархия в Соединенном Королевстве

Язычники часто становились сентиментальными под Рождество. Чарльз, в частности, казался тем, кто был бы рад оттянуться в праздники, и он больше всех заслуживал радости, которую мог получить. Так что Эрик сказал себе, что пока не было нужды раскачивать лодку. Он приехал в Кларенс-Хаус в холодный, сверкающий от мороза Сочельник, потому что, вероятно, Чарльз будет занят все Рождество напролет. Ужин был на гораздо более высоком уровне, чем обычно: сырное суфле, запеченная утка, какой-то салат с шампанским, брюссельской капустой и орехами был просто восхитителен, несмотря на то, что все пришлось разогревать во второй раз и есть на кухне. Эрик был позабавлен тем, что Чарльз надел свитер темно-красного цвета, но он и сам был чуть больше при параде, чем обычно. Он предположил, что им нужно было сделать что-то, чтобы отличить вечер от обычного. – Ты переживаешь по поводу речи? – спросил Эрик, когда они устроились у камина тем вечером. – Той, что будет перед «Доктором Кто»? Чарльз покосился на него – Так вот, как её теперь называют? Хотя, могло быть и хуже, я полагаю, – он вздохнул и передал Эрику бокал с подогретым вином. – Нет, я не нервничаю. Мы записали эту речь неделю назад. – Тогда что ты будешь делать завтра? – В этом году все перепуталось… обычно мы поехали бы в Сандрингем, но болезнь короля вынудила всех остаться здесь. Так что Рождественским утром мы обменяемся подарками в Доме, а затем вечером будет концерт в концертном зале Альберт Холла, – Чарльз сокрушенно покачал головой. – Это значит, что весь день повсюду будет камеры, что в свою очередь не оставляет нам с тобой никаких шансов встретиться. Так что подарками будем обмениваться сегодня. В личных покоях Чарльза не было елки, но большие венки из свежих охапок падуба и плюща висели над камином, и свечи цвета слоновой кости горели практически на каждой поверхности. Это, вне всякого сомнения, было работой дворецкого, и Эрик понял, что свечи внезапно стали казаться ему чуть не соблазняющим жестом. Но затем Чарльз принес два подарка, так очевидно и неловко упакованных вручную, что Эрик почувствовал, как его сердце сжалось. Они были обернуты в подарочную бумагу для Хануки. – Хорошо, – сказал Эрик, открывая свою потрепанную сумку. – Тебе стоило придерживаться ограничений на стоимость, потому что я в них вписался. Ходить по магазинам в поисках подарка для принца было весьма обескураживающе. – Я не перешел их, правда, – но глаза Чарльза сияли от предвкушения, и Эрик задумался, а не лукавит ли тот. Быть может, он откроет один из подарков и найдет дарственную на что-то до нелепости грандиозное. К примеру, на целый Сассекс. Сначала Эрик достал коробку с косточками для собак, две из которых были немедленно вручены Хэппи и Глориусу. Он чувствовал себя немного глупо, делая подарки собакам, но корм в магазине продавался с скидкой. Кроме того, это заставило Чарльза рассмеяться. Они договорились на двух подарках – одном маленьком и одном большом, – и сначала вручили друг другу большие. Эрик не был очень изумлен, получив новую сумку, потому что он видел, каким взглядом Чарльз смотрел на его потрепанную спутницу, которая выполняла свои обязанности последние десять лет. Но Эрик был удивлен тем, как сильно ему понравилась новая: кожа коньячного цвета, объемные карманы, большие застежки, мужественная и классическая, в точности, как он любил. Когда он сказал об этом, Чарльз улыбнулся с искренней радостью. – Ладно, она была чуть выше рамок стоимости. Но это идеальный подарок для тебя, так я подумал. В стиле Хемингуэя. И это был тот самый момент, когда Чарльз закончил разворачивать подарок Эрика, подписанный автором экземпляр «По ком звонит колокол». – Это не первое издание, – торопливо сказал Эрик, когда Чарльз взглянул на титульный лист и подпись Хемингуэя, сделанную густыми черными чернилами. – Только третье, но подписанный экземпляр. И у тебя, наверное, есть уже десяток таких. – Нет, у меня нет, – Чарльз притянул Эрика к себе для быстрого поцелуя. – И даже если бы был, то это ничего бы не значило. То были бы… лишь музейные экспонаты, не более. Это гораздо лучше, гораздо более личная вещь. Спасибо. Я не могу придумать ничего, что пришлось бы мне еще больше по душе. – Это ты сейчас так говоришь. Открой маленький подарок. Это заставило Чарльза прищуриться с притворным подозрением, но он немедленно перешел к следующему подарку, который был встречен с взрывом восторга. – Ты запомнил! Это идеально! Эрик не мог прекратить смеяться, когда Чарльз достал из упаковки свой новехонький синий Сланкет, натянул его на себя и начал в нем позировать. Корги подобрались ближе, чтобы понюхать его полы; вне всякого сомнения, оно не пахло ничем органическим. Чарльз пригладил передние части. – Кажется, я только что нашел свою коронационную мантию. – Нация будет ослеплена величием. – Шокирована, в любом случае. И он на самом деле мягкий, не так ли? Слишком теплый, чтобы сидеть перед камином, но идеален для продуваемых задних комнат, – как только Чарльз стянул его с себя, то упал на диван, чтобы подтолкнуть Эрика к его второму подарку. Это было что-то довольно-таки маленькое, в жестком корпусе, с маленькими деталями, которые гремели внутри. Сначала Эрик решил, что это был шоколад или нечто вроде этого. Но потом он снял серебристую бумагу и обнаружил у себя в руках миниатюрную шахматную доску, в комплекте была металлическая доска и фигурки на магнитах. Он улыбнулся, подняв одну из пешек. – Мы снова будем играть на секреты? – Можем сыграть на все, что придет тебе в голову, – но тут Чарльз посерьезнел. – Это для путешествий. Я знаю, что ты… что ты провел большую часть своей жизни в пути, и вне всякого сомнения снова окажешься там, и еще не раз. Я хотел, чтобы у тебя было что-то, что ты мог бы взять с собой и насладиться игрой в шахматы, – его голубые глаза встретили взгляд Эрика. – И вспомнил бы обо мне. Чарльз знал, что это было не навсегда. Возможно, он уже понимал, что все продлится недолго. Ирония была в том, что то, что заставляло Эрика притягивать его ближе, делало перспективу расставания с Чарльзом гораздо более туманной. Если у них было немного времени, то Эрик чувствовал себя в большей безопасности и мог насладиться им. Он мог убедиться, что у Чарльза будет хорошее Рождество. Они устроились друг у друга в объятиях, и долго и чувственно целовались напротив камина. Когда поцелуй завершился, Чарльз улыбнулся: – Тебе правда понравились подарки? – Очень, – пробормотал Эрик. – А теперь, ты что-то говорил о том, что мы можем сыграть в шахматы с любыми ставками, какие я только пожелаю? Изогнув одну из своих густых бровей, Чарльз сказал: – Скажешь, какие ставки у тебя на уме? – Мы начнем с одного предмета одежды за каждую потерянную фигуру. Как только ты останешься без одежды… – Что произойдет через несколько ходов после тебя… – …тогда я стану более изобретательным. И они сыграли в долгую, ленивую партию шахмат на раздевание, прямо перед камином. Они не жалели стоимости – к примеру, одна потерянная пешка влекла за собой снятые ботинки и носки, – чтобы быстрее добраться до более интересных частей. – И твой конь пал, – сказал Чарльз, подхватывая упомянутую фигурку. На этом самодовольном ублюдке все еще было белье. Эрик склонился над шахматной доской. – Назови свою цену. – Отсоси мне. – Никаких отступлений, пока не возьмешь короля. – С каких пор это стало правилом? – надулся Чарльз. – Моя шахматная доска, – настоял Эрик. – Мои правила. В глазах Чарльза светилось предвкушение. – Тогда иди сюда и делай мне минет в течение хм… двух минут. Эрик накопился и повиновался, увлажняя член Чарльза своей слюной, чтобы потом было удобнее ласкать его рукой. Двух минут было более, чем достаточно, чтобы у Чарльза сбилось дыхание, но Эрик следил за часами, и отстранился назад ровно по истечении двух минут. – Вот так. – Эрик… о, да ладно тебе… – Играйте, или сыграют Вами, Ваше Сияющее Высочество. – А теперь это просто глупо, – сказал Чарльз со всем достоинством, которое он смог сохранить, когда его стояк торчал из-под его боксеров. Эрик выиграл следующую фигурку, и белье Чарльза отлетело в сторону. Он выиграл и следующую, после чего обе руки Чарльза оказались на его члене, пока они целовались, переплетя языки. Борьба продолжилась до ночи, каждый из них боролся за каждое касание, каждый поцелуй. Эрик понимал, что под этим внешним слоем скрывался иной уровень борьбы. Как долго они смогут касаться друг друга? Какие границы они оба собирались установить? В последнее время старые границы стали чересчур размытыми для них обоих. Это было то, что было им необходимо: четкие и ясные правила. Отношения, зафиксированные формальностями игры. Черные и белые клетки, определенные ходы. В конце концов, как доказывала сегодняшняя ночь, даже настолько строго регламентированный секс мог быть невероятным. Это имело всякий смысл для него, по крайней мере в состоянии возбуждения и страсти. В конце концов, когда одно из поленьев в камине превратилось в тлеющие янтарными искрами угли, Эрик передвинул своего коня на позицию и прошептал: – Мат через три хода. Чарльз взглянул на доску, не желая сдаваться даже в такой ситуации, но после нескольких мгновений он кивнул, признавая поражение. Улегшись на пол, он вытянулся во всю длину своего обнаженного тела под взглядом Эрика и сказал: – Назови свою цену. И Эрик лег на спину, достаточно близко к огню, чтобы кожа чувствовала его жар. Его член смотрел вверх, толстый и возбужденный, и он наслаждался, видя, как глаза Чарльза потемнели, когда тот взглянул на Эрика. – Иди сюда и объезди меня, – сказал Эрик. Он уже смазал Чарльза (потерянный слон) и разработал его (павший ферзь). Чарльзу нужно было всего лишь оседлать бедра Эрика, – и одна мускулистая нога переместилась через его пояс, а бедро Чарльза коснулась паховой кости Эрика, – и насадиться на его член. Они застонали в унисон, стоило Чарльзу опуститься ниже. Жар и давление заставили Эрика закрыть глаза и хватить воздух коротким глотком. Затем Чарльз насаживался на него, быстро, жестко и идеально, и Эрик не мог прекратить издавать хриплые, восторженные вскрики, которые словно исторгались из самой глубины его существа. – Пожалуйста, – стонал Чарльз. – Эрик… пожалуйста… – его мольбы прекратились на короткое мгновение, когда Эрик взял его член в ладонь. Теперь они оба стремительно приближались к грани, поддерживая телами ритм, который сводил с ума их обоих. Я могу иметь его, – несвязно подумал Эрик, проглядывая через смутную пелену. – Я могу отыметь его, и уйти, и снова отыметь, и это правильно, это абсолютно верно, не останавливайся не останавливайся не останавли… Чарльз кончил в ладонь Эрика, жарко и влажно, его рот, широко раскрытый в гримасе чистейшего удовольствия, был для Эрика перебором. Дыхание, сердцебиение и мысли – казалось, все остановилось на одно блистательное мгновение, – и затем, он кончил глубоко в тело Чарльза, теряя себя в жаре наслаждения. Когда они после лежали вместе у огня, Чарльз пробормотал: – Это, наверное, лучшее Рождество в моей жизни. – В моей – определенно. Разумеется, раньше я его не праздновал, – Чарльз толкнул его локтем, и Эрик ухмыльнулся, добавив: – Возможно, теперь мне стоит уделять ему какое-то внимание, по крайней мере, в крайне кощунственном стиле. Оказывается, мне нравится этот праздник. – Рождественские гимны никогда не станут прежними, – Чарльз прижался поцелуем к ключице Эрика и устроил голову у него на плече. Это было как раз тем, чего Эрик собирался теперь избегать. Он зашел так далеко, что даже сказался «занятым» в последний раз, когда Чарльз позвонил. Но переносной шахматный набор стоял неподалеку, показывая последние ходы игры, которую Эрик выиграл, и в нем было скрыто обещание будущих путешествий, ничем не обремененной свободы и любовника, который, несмотря на несколько случайных впадений в сантименты, все еще понимал правила. Эрик чувствовал себя так, словно неподалеку была открытая дверь, через которую он мог пройти в любой момент. Но не было смысла спешить, пока нет. ** Для человека без каких-либо определенных религиозных воззрений и привязанностей к Рождеству, у Эрика оказался очень плотный график на эти праздники. Он провел ночь Рождества с группой неприкаянных людей с работы, которые все вместе собрались на квартире у Эммы. Квартира Эммы была даже более роскошной, чем у Чарльза. Она была гораздо меньше, но стильной: белый цвет чередовался с металлическими вставками различных оттенков. Квартира больше походила на снимок из журнала интерьеров, чем место, в котором мог жить обычный человек. (Эрик отметил, что она заказала белое вино и шампанское, но ни единой бутылки красного). Даже украшения были серебристыми, холодными и острыми, как сосульки. Большая часть вечера прошла в распитии вина, ужасных шутках и подбадривании Армандо, который потратил последние дни своего отпуска, чтобы съездить домой в Штаты на День Благодарения. Но когда наступила ночь, кто-то сказал: – Включите телевизор. Сейчас начнется Рождественская речь. Эмма застонала: – А это обязательно? Это была достаточно естественная реакция – и в то же время она была настолько грубой, чуть ли не жестокой. Эрик мог думать только о Чарльзе в его квартире в тот выходной, как он раздумывал над каждым словом, и все ради людей, которые предпочли бы потратить время, играя в свои новые видеоигры. Но прежде чем он успел ответить, кто-то еще сказал: «Это традиция», и это, казалось, спасло положение. Эрик сдвинулся вперед и ближе к центру, чтобы получить лучший обзор. Его пульс участился, когда ведущий новостей по ВВС чинно провозгласил: – А теперь… Принц-регент. Чарльз появился на экране, на нем был элегантный костюм. Он стоял в комнате, которую Эрик не узнал, но практически все пространство в ней занимала огромная рождественская елка. Это было в Букингемском дворце? Или это была просто декорация? Ему надо будет спросить. – В этом году, впервые за половину столетия, наш Король неспособен прочитать Рождественскую речь, хотя я знаю, что мыслями он сейчас вместе со всеми нами, – сказал Чарльз, его голос был таким же мягким и завораживающим, как когда он говорил с Эриком наедине. – Вся наша семья, и, я полагаю, нация целиком, была объединена беспокойством о здоровье короля и восхищением мужеством, с которым он встретил свой недуг и начал путь к выздоровлению. Это мужество свойственно людям по всей Великобритании и Содружестве: как отдельным лицам, так и сообществам, которые смогли найти силы в час трудностей и испытаний. Должно быть, отрабатывание этого навыка – выглядеть так непринужденно перед камерой, – отнимало целую жизнь. Эрик был впечатлен. Остальные были по крайней мере заинтересованы. – На него приятнее смотреть, чем на старого короля Георга, это точно, – сказала одна девушка, пока Чарльз перечислял различные примеры проявленного мужества по всей стране. – Так король правда идет на поправку, или они просто бросают пыль в глаза? Ей ответила Эмма: – У меня есть кое-какие источники информации во дворце. Они сообщают, что король уже может говорить. Не много – но его состояние улучшается, так что они скорее всего покончат с регентством через пару месяцев. Это было в точности то же самое, что Чарльз сказал Эрику, но он все равно с трудом подавил улыбку, услышав гордость в голосе Эммы. Источники информации во дворце: если бы она только знала. – Эй, погодите, – сказал Армандо. – Послушайте. Чарльз говорил: – Когда Грегори Мэттьюс из Манчестера подвергался издевательствам и был избит за свой камин-аут, он не только вернулся в ту же школу, но продолжил бороться за права геев. Теперь его поддерживают несколько десятков одноклассников, которые поняли, что все мы равны перед законом, и все мы одинаковы в глазах Господа. – Это уже на грани политического заявления, – сказал Армандо. – Хм. Интересно, будет ли он и дальше несколько непредсказуем. – По крайней мере, хоть кто-то из королевской семьи станет интересным ради разнообразия, – сказала Эмма. Эрик задумался, чувствовал ли Чарльз гордость за то, что встал на защиту другого гомосексуального человека, или же ему казалось, что это было лицемерием. Когда-то он не помедлил бы осудить Чарльза за то, что он прикидывается натуралом, но в то же самое время поощряет борьбу за права геев. Но теперь он понимал, что все было гораздо сложнее, чем на первый взгляд. Насколько более сложным человеком был сам Чарльз. Ничто не было простым. Ничто не было прямым и понятным. И все же, Чарльзу приходилось действовать и двигаться дальше так, словно он никогда не испытывал ни малейшего сомнения. – В эти праздники я молюсь о том, чтобы все мы протянули руку помощи тем, кто страдает, и предложили им плечо опоры и нашу любовь. Таким образом мы поможем им найти их мужество и, быть может, найдем наше собственное, – Чарльз улыбнулся. – Я желаю всем вам очень счастливого Рождества. Затем все вернулись к разговорам и вину, а по телевизору начался «Доктор Кто». Когда Эрик встал, он услышал вопрос Армандо: – Эй, а это была прямая трансляция? Он был весьма спокоен, если это был прямой эфир. – Это запись, – сказал Эрик. – Они делают её за неделю или две до праздников. Эмма бросила на него позабавленный взгляд. – Ты знаешь много о королевской семье для того, кто только недавно обосновался здесь. Эрик улыбнулся, надеясь, что он покажется таким же уверенным и расслабленным, как Чарльз. – Я стараюсь оставаться в курсе событий. – Полагаю, это значит, что королевская семья слишком занята своим собственным праздником, – сказал Армандо. – Прямо сейчас принц-регент скорее всего разворачивает новенький Мозератти, который кто-то положил ему под елку. ** В то же самое время Чарльз сидел на полу спальни своей сестры, крепко обнимая Рейвен, измазавшись в крови. – Пожалуйста, ты можешь дать его мне? Пожалуйста? – Не забирай его! Ты сказал, что не станешь забирать его! Каким бы безумием ни казалось позволять ей держать в своей комнате лезвия и булавки с иголками, которые она прятала по углам, он убедился на тяжелом и страшном опыте, что забирать их у Рейвен было еще более худшей идеей – это заставляло её еще больше терять контроль. – Я не заберу его. Но если ты просто… Дашь мне подержать его ненадолго… – Я не буду использовать его сегодня, – всхлипнула она. Её кровоточащие ноги обхватывали один из столбиков кровати. Платье на ней было смято, волосы растрепанны, а тушь и тени растеклись по щекам. – Но мне нужно, чтобы оно было здесь. Оно мне нужно. – Рейвен, нет, – это был неверный способ справляться с подобными ситуациями, и Чарльз знал об этом, но он никогда в жизни не видел, чтобы она причиняла себе такой вред. Вокруг было так много крови, так много, и она могла не стремиться убить себя, но это не значило, что этого не могло произойти. – Не забирай его, – голос Рейвен казался таким сломленным, таким несчастным. Её тело тяжело приподнималось с каждым всхлипом, и её кожа была ярко-красной от жара стыда и боли. – Пожалуйста, не надо… – Хорошо. Хорошо, если тебе нужно, чтобы они были здесь, ты можешь оставить их, пока тебе не станет лучше. – Мне слишком больно. Она не имела в виду новые раны, которые все еще кровоточили сквозь ткань её платья, пачкая кровью её брата и пол. Она имела в виду муку, которую она испытывала внутри. Нанесение ран должно было помочь приглушить ту боль, но сегодня, по-видимому, она не смогла порезать себя достаточно глубоко. Чарльз чувствовал себя таким беспомощным. Это было ужасно – любить кого-то и не иметь возможности сделать хоть что-нибудь, что угодно, чтобы спасти их от боли и страха. Было ли это похоже на зрелище того, как кто-то тонет, или знание того, что ты не можешь спасти её от огня? Он нежно убрал волосы назад с её вспотевшего лба. – Что если… Что если ты просто отложишь их в сторону? Положишь их в ящик или коробку здесь, в твоей комнате? Давай, я помогу тебе умыться, и я посижу здесь с тобой немного. Они все еще будут рядом, я обещаю. Но мы просто не будем смотреть на них какое-то время. Как думаешь, мы сможем сделать это? После нескольких долгих мгновений, Рейвен кивнула: – Если ты обещаешь. – Клянусь жизнью. Чарльз отпустил её, и Рейвен медленно встала. Все её тело дрожало от переизбытка адреналина. Выполняя свое обещание, она пересекла комнату и положила канцелярский нож в ящик. Чарльз молча начал планировать тщательный обыск всего Кенсингтонского дворца, чтобы понять, кто был достаточно небрежен, чтобы оставить такой предмет в зоне её досягаемости… но какой в этом смысл? Если бы его сестра попросила приготовить ей стейк, они бы принесли ей столовый нож. В швейных комплектах прислуги были иглы. Как-то раз она разбила окно, чтобы получить осколки стекла. Теперь он уже знал, что если Рейвен хотела причинить себе боль, она всегда найдет выход. Не было смысла увольнять несчастного служащего только потому что он случайно предоставил ей последний из её методов. Он уже отправил кого-то за аптечкой, которую оставили у двери. Теперь он взял её, чтобы очистить и перевязать её раны, пока они вдвоем сидели на окровавленном ковре. Она морщилась, пока он обеззараживал каждую рану, но быть может, эта боль тоже помогала заглушить эмоциональное смятение внутри её головы. Чарльз не понимал, как это работает, да и не хотел понимать. В этот момент он сосредоточился только на ранах, и с облегчением понял, что ни одна из них не казалась достаточно глубокой, чтобы потребовать швов, хотя пара из них были совсем рядом. Как только кровотечение прекратилось, он смог использовать клей для кожи на худших из ран. Сколько времени пройдет, прежде чем клея будет недостаточно для её ран? Сколько пройдет, прежде чем им придется пригласить в свои ряды медика и рискнуть выдачей секрета Рейвен? Рейвен издала тихий возглас, когда она увидела красные разводы на сером костюме Чарльза. – Я испортила твой костюм. Как она могла переживать по поводу его костюма, когда сама только что буквально истерзала свои ноги? Но Чарльз знал, что это не нужно озвучивать. – Савил Роу всегда могут сделать еще один костюм. Кроме того, я не особенно жаждал увидеть еще одно представление Мессии. (Что было неправдой – Чарльз любил классическую музыку, – но часы с Королевой в королевской ложе иногда оказывались очень выматывающими. Алекс предложил занять их места буквально в последнюю минуту). – Я просто не могла больше притворяться. Не было смысла спрашивать, что Рейвен имела в виду под этими словами. Он знал, что она подразумевала общий смысл. Пропасть между тем, кем он и Рейвен должны были быть, и тем, кем они на самом деле были – иногда она больше напоминала бездну. Иногда она падала в неё. – Ш-ш-ш, теперь все в порядке. Она вздрогнула. Естественно, она понимала, что все было не в порядке, не в долгосрочной перспективе. И все же, она сказала: – Можно я приму что-нибудь для сна? Как всегда, Чарльз хотел отказаться давать своей сестре транквилизаторы, но сегодня они были необходимы. – Конечно. Хартли принес таблетки и стоял у постели Рейвен, держа её за руку, пока Чарльз держал в своих ладонях вторую. – Мне жаль, что я испортила Рождество, – сонно сказала она. – Ты не испортила его, – Чарльз нежно сжал её пальцы. – И завтра наступит новый день. Он хотел, чтобы это прозвучало оптимистично, но она застонала, словно перспектива еще одного Дня подарков была слишком ужасной. Буквально через десять минут она спала так глубоко, что одна из горничных была допущена внутрь, чтобы начать работу над испорченным ковром. Запах моющего средства преследовал Чарльза, пока он спускался вниз вместе с Хартли, который шел позади него. К его удивлению, старый дворецкий заговорил первым. – Ваше Королевское Высочество, я бы хотел поговорить с Вами. – Да, Хартли? – Сэр… простите меня, сэр, но я… Предприняв все меры предосторожности, я приобрел это. Морщинистые руки Хартли едва заметно дрожали, когда он протянул вперед несколько брошюр. Чарльз взял их, поначалу недоумевая, но понимание пришло, когда он начал вчитываться. Брошюры были из стационарных психиатрических учреждений, с конкретными курсами лечения для тревожных расстройств и случаев причинения пациентом вреда самому себе. – Я знаю, что не имею права, сэр, – сказал Хартли. – Я смиренно прошу прощения. Но принцесса так сильно страдает. Если бы она получила помощь, то конечно же… – Ну что, последняя мелодрама подошла к концу? – Ричард стремительно вошел в двери, не потрудившись объявить о своем прибытии. Он был большим поклонником протокола, когда это касалось других людей, но считал, что его можно игнорировать, когда ему самому было удобно. – Буря разразилась, потому что ей не понравился подарок принца Зейла на Рождество? – Подарок ей очень понравился, – сказал Чарльз. Неудивительно: рубиновый браслет был роскошным, даже по Ганноверским стандартам подарков. Но именно этот знак серьезности намерений со стороны Зейла и стал искрой к пожару приступа тревоги Рейвен. – Вот только сама мысль о серьезных отношениях обескураживает её. Перспектива интимности или радикального изменения её жизни… Сам видишь: это так же пугающе, как… – Девочка впадает в истерику, потому что нравится принцу слишком сильно? Да уж, это уже по крайней мере, роман… Погоди-ка. Что это? – Ричард выхватил из руки Чарльза одну из брошюр. – Господи Боже. Ты не можешь раздумывать над чем-то настолько вопиющим. – Я не знаю, раздумываю я над этим или нет, – Чарльз начал терять самообладание. – Мы обсудим это позднее. – Это передал тебе слуга? – взгляд, которым Ричард одарил Хартли, был ледяным. – Вы совершенно забыли ваше место, Хартли? Хартли склонил голову. – Я смиренно прошу прощения, Ваше Королевское Высочество. – Достаточно! – отрезал Чарльз. Теперь ярость Ричарда перешла на совершенно новый уровень, за гранью практически всего, чему Чарльз был свидетелем до этого. – Ты сошел с ума, как и твоя сестра? Он имел в виду, разумеется, что Чарльз, по-видимому, принял сторону Хартли, а не Ричарда. По всем стандартам королевского протокола, такое было просто немыслимо. И Ричард был прав по одному поводу – Хартли на самом деле не следовало высказывать суждения о психическом здоровье Рейвен, если его не спрашивали. Проверять возможность госпитализации, порождать скандал, который неминуемо последует? Это выходило за рамки всех приличий. И все же Хартли знал протокол лучше, чем кто бы то ни было. На сегодняшний день он безукоризненно нес свою службу королевской семье больше пятидесяти лет. Он никогда бы не зашел так далеко, если бы не был мотивирован глубоким беспокойством и любовью к Рейвен. Это Чарльз не мог осуждать. – Я поговорю об этом с Хартли позже, – сказал Чарльз Ричарду, мягко кивая Хартли, что, как он надеялся, можно было истолковать одновременно как «Я собираюсь сделать вам строгий выговор» и «Ради всего святого, бегите отсюда, пока можете». В любом случае, Хартли поспешил уйти, и злость Ричарда поостыла – но не намного. – Если ты хочешь продолжить обсуждение, – добавил Чарльз. – То пройдем в твои покои. Рейвен только что уснула, ей нужен отдых. – Здесь нечего обсуждать, – сказал Ричард, не сдвигаясь с места, но он хотя бы понизил голос. – Предполагая, разумеется, что ты планируешь уничтожить это. Чарльз взглянул на брошюры. Он не мог представить себе ситуацию, в которой он бы смог отправить Рейвен в одно из таких заведений. Это напугает её до смерти. И все же, отказ от одного решения не значил отказ от всех возможных вариантов. – Мы должны найти лучший способ помочь ей. Ничего хорошего не выйдет, если мы продолжим справляться с этим своими силами. – Сначала ты нянчишься с девочкой, пока она не стала эмоциональным инвалидом, а затем ты хочешь бросить её в лечебницу и унизить всю семью. И для тебя все это каким-то образом абсолютно логично, – презрение Ричарда стало практически физической ощутимым. – По тому, как ты живешь, очевидно, что у тебя нет никакой гордости за свое положение. Но обязательно утягивать остальных за собой? – Ты думаешь, из-за того, что у меня маленький штат прислуги, у меня нет гордости? – Чарльз справлялся с настолько малым количеством слуг, как только было возможно в его положении, потому что его мать научила его ценить как самодостаточность, так и частную жизнь. Число людей в личной прислуге Ричарда подходило к сотне, и они делали за него абсолютно все, включая выдавливание пасты на зубную щетку. Но опять же, Чарльз позволял Ричарду уязвить себя. Ему нужно было взять себя в руки. – Я не собираюсь госпитализировать Рейвен. Так что если это – твоя главная забота, то не беспокойся. Разговор окончен. Но Ричард не был готов оставить все как есть. – Король никогда не позволит подобному случиться, и ты хорошо это знаешь. И Чарльз снова повелся на это: – Не король сейчас в ответе. А я. – Не навсегда, – сказал Ричард так прямо, что Чарльз понял, что выздоровление короля можно было наконец считать точно установленным фактом. – Нет, не навсегда. И если ты думаешь, что он не сможет изменить что-то, когда вернется к власти, то ты – просто дурак. – Некоторые вещи не меняются, Ричард, – к примеру, законы престолонаследия. – Некоторые – даже очень, – и с этим Ричард покинул помещение так же стремительно, как и вошел. Чарльз рухнул в ближайшее кресло. Брошюры были все еще сжаты в его руке, и из всех слов на них ясно выступали из тумана только выздоровление, приватность и семья. Остальное ему не удавалось разобрать. На нем была кровь, на рукавах его рубашки, штанах и ботинках, волосах и коже. Наверху его сестра спала в наркотическом тумане, и это было единственное спасение, которое он мог предоставить ей, быть может, единственное за всю его жизнь. Да уж, действительно счастливого Рождества. ** Новый Год всегда был временем для перемен. Или, в случае Эрика, временем сменить курс. Не то, чтобы он больше не хотел видеться с Чарльзом. Чем больше он думал об этом, тем больше он убеждался в том, что в формальном разрыве не было необходимости. Чарльз доказал, что он не был на самом деле запутавшимся, не так ли? Им просто было нужно… сделать шаг назад. Больше никаких визитов в выходные. Меньше ночевок: теперь Эрик будет ссылаться на ранние встречи, или что-то наподобие. Отстраненность поможет вернуть на место границы, которые они установили в самом начале. И если они смогут дойти до этой точки, если они смогут вернуться обратно к просто очень хорошему сексу, то, возможно, они смогут побыть вместе еще какое-то время. Эрик хотел верить, что это будет возможно. Разумеется, в долгосрочной перспективе Чарльз увидит, что их изначальное соглашение было к лучшему для них обоих. Поездка, – размышлял Эрик, двигаясь в сторону офиса, перекинув новую кожаную сумку через одно плечо. – Я не использовал возможность попробовать большой отпуск, который дают здесь, в Европе, или дешевые перелеты. Когда он был молод и жил в Германии, то поездил по окрестностям. Как-то раз Себастьян взял его с собой на выходные в Швейцарию. (Это был хорошие выходные – возможно, единственное воспоминание о Себастьяне, которое осталось счастливым). И все же, столько вещей на континенте оставались неоткрытыми. Греция, к примеру, где можно было почувствовать вкус лета в разгар зимы здесь, в Британии. И когда станет теплее, он наконец сможет посетить Скандинавию. Да, если он будет уезжать чуть чаще, то сможет восстановить границы. Он прибыл в офис чуть раньше обычной утренней суеты. Эрик налил себе стакан того, что в местной комнате отдыха называли кофе, – на самом деле, было невыгодно быть зависимым от этого напитка в стране, которая была больше заинтересована в чае, – и пошел проверить свою электронную почту. Еще одно письмо от S.Shaw. Очень осторожно, словно сама компьютерная мышь могла укусить его, Эрик нажал на письмо. Мой прекрасный мальчик, В случае, если тебе интересно, я буду в Лондоне в течение двух недель с сегодняшнего дня. На ночь или две – но этого времени будет достаточно, не так ли? Времени для пары бокалов вина, долгих разговоров и шанса увидеть, как сильно мы оба изменились, и в чем остались все теми же. Когда-то ты назвал меня своей «судьбой». Я не верю в такие вещи. Но ты все еще можешь попытаться переубедить меня. Я подумывал о том, чтобы просто появиться на пороге твоей квартиры, чтобы сразу же перейти к делу. Но ты любишь прятаться за своими стенами, не так ли? Прячься от меня сколько угодно, мой мальчик. Или выйди вперед и храбро встреть меня на поле битвы – в ночном клубе, баре, где сам пожелаешь. Дай мне знать. Тебе всегда нравились наши сражения. Себастьян. Эрик наклонился вперед, положив руки на голову. Иногда ему казалось, что у Себастьяна был универсальный ключ, который позволял ему раскрыть что-то в глубине души Эрика – не имело значения, как глубоко это было спрятано, не имело значения, как сильно Эрик менялся. Или надеялся, что менялся. Конечно, чувства, которые пробудил Себастьян, были не теми, на которые тот надеялся (злость вместо желания, ненависть вместо любви), но они все еще были достаточно сильными, чтобы вытеснить из головы Эрика все остальные мысли, подобно падающим костяшкам домино. Это был первый раз, когда Себастьян открыто пригласил его восстановить их связь. До этого были другие намеки – и попытки флирта, – но всегда до этого он думал, что Себастьян был более заинтересован в том, чтобы пробраться в его голову, чем снова затащить его в постель. Что-то резко изменилось в жизни Себастьяна? Непонятно. С той же вероятностью можно было предположить, что Себастьян просто был больше заинтересован в визите в Лондон, чем в поездке в Южную Африку. По крайней мере, за последние несколько лет Эрик научился не отвечать. Он положил палец на кнопку удаления… …и ничего не сделал. Картинки мелькали в его голове: принять вызов Себастьяна. Встретиться с ним в одном из клубов, позволить Себастьяну увидеть, каким человеком он стал. Отправиться с Себастьяном в отель и заставить его подчиниться в этот раз… заставить его встать на колени, трахнуть в рот, доказать, что он может сделать это и уйти, просто уйти… Но Себастьян не был единственным, от кого, как Эрик хотел доказать, он мог уйти. Эрик нажал кнопку удалить, а затем сидел неподвижно за своим столом, пытаясь не думать о Себастьяне, Чарльзе или чем-либо еще. – О, чувак, – сказал Армандо, войдя внутрь. – Ты можешь поверить в то, что творится с этой девчонкой? – Какой девчонкой? – нахмурился Эрик. Армандо помедлил. – Я становлюсь слишком вовлечен в британские сплетни, не так ли? Черт. Дальше я начну беспокоиться о том, что происходит с женами футболистов. – Какие сплетни? Вместо ответа, Армандо бросил на стол Эрика экземпляр «Дэйли Мирроу», и сердце Эрика замерло. Заголовок гласил: ПОПАЛАСЬ СНОВА! – и хотя снимок под заголовком был смазанным, в женщине на нем безошибочно узнавалась Мойра МакТаггерт… в страстном поцелуе с Шоном Кэссиди. Лучшая защита Чарльза, как и его собственная, улетучилась, словно дым. ** Хуже всего было услышать, как Мойра всхлипывает на другом конце связи. – Все хорошо, – сказал Чарльз. – Правда. Мы знали, что мы должны будем закончить это рано или поздно. Теперь стало понятно, что раньше. – Я просто чувствую себя последним дерьмом, – сказала она. – Я втянула во все это тебя, мою семью и Шона…. ты ведь понимаешь, что он не привык ни к чему подобному. Заголовки таблоидов и OMG Royalty, папарацци, разбившие лагерь на задворках его городка, обычный ужас. Он принимает это не лучшим образом. – Пожалуйста, передай ему мои извинения. Мы скоро снова встретимся, лично, и я смогу поговорить с ним. – Понадобится время, чтобы успокоить его. Шон зол на тебя, меня, чертового фотографа… ох, да он сейчас зол на весь мир. И почему мы не подождали с поцелуями прежде, чем зайти внутрь? Чертовы гормоны. Чарльз успокаивающе шептал в трубку, надеясь, что это поможет ей почувствовать себя лучше. Со своей стороны, хотя он делал все возможное, чтобы быть сильным для Мойры, он чувствовал себя потрясенным и слегка потерянным. Непоколебимая поддержка Мойры была единственной причиной, по которой ему удавалось скрываться так долго. Теперь она больше не могла помогать ему. Но в данный момент его проблемы должны были отойти на второй план. – Все кончено. Ладно? Все кончено. Через пару дней мы выпустим официальное заявление, и это будет конец всего. Спустя пару месяцев мы с тобой сможем появиться на публике вместе как друзья. Не так уж плохо. В голосе Мойры сквозила усталость – нет, изнеможение. Как у кого-то, кто в буквальном смысле больше не мог сдвинуться с места. – Я всегда думала, что покончить со всем будет хорошо для всех. А вместо этого я чувствую себя так, словно подвела тебя, Чарльз. – Никогда не говори так больше. Ты сделала для меня больше, чем я вообще мог просить тебя. Твоей единственной ошибкой было то, что ты влюбилась, – а я знаю, каково это. После того, как он в конце концов смог её успокоить, Чарльз налил себе бренди, сделал несколько глубоких вздохов и позвонил Эрику. К счастью, было еще недостаточно поздно, так что ему удалось поймать Эрика на работе. Или это только поначалу казалось удачей. – Нам придется провести пару недель порознь, – извиняющимся тоном объяснил Чарльз. – Они будут шнырять вокруг как безумные поначалу. Пресса, я имею в виду. Ничего личного. – Никаких обид, – Эрик не звучал зло. Скорее… отстраненно. – Возможно, это только к лучшему. Со дня на день я должен получить редакторские правки. И я могу отправиться в короткое путешествие. Слетать в Италию или Португалию, куда-нибудь на юг. Куда-нибудь с ярким солнцем даже зимой и прекрасными мужчинами на пляжах. Эрик не сказал этого вслух – но ему и не нужно было. Чарльз сказал лишь: – Мне позвонить тебе, когда горизонт станет чище? – Конечно. Да, разумеется, – голос Эрика слегка смягчился. – Ты в порядке? – Потрясен. Но это к лучшему. Мойра заслуживает своей свободы. – Держись, Чарльз. Это не может длиться вечно. Но конечно же может и будет. Эрик просто не понимал. Никто не мог понять, если только он не пережил это самостоятельно. После того, как они повесили трубки, Чарльз выпил остатки своего бренди перед камином. Их страстная ночь на Рождество развеяла сомнения Чарльза на какое-то время, но больше он не чувствовал этого. Он задумывался, не думал ли Эрик завершить их отношения, что было иронично, с тех самых невероятных выходных, которые они провели в квартире Эрика. Чарльз понимал, почему. Ему тоже пришлось столкнуться с пропастью между близостью, которая возникла между ними тогда, и их совершенно различными жизнями. Для Чарльза это осознание было болезненным. Для Эрика, который не желал серьезных отношений с кем бы то ни было, – что уж говорить о любовнике с таким дополнительным грузом проблем, как у Чарльза, – это должно было быть началом конца. О Боже, Эрик, не покидай меня пока что. Я знаю, что придет день, и ты уйдешь от меня, но не сейчас, пожалуйста, не сейчас… Чарльзу пришлось остановить себя. Сейчас у него были проблемы посерьезнее. В любом случае, они были срочнее. Одна из собак лежала рядом с ним на диване, её спина вытянулась вдоль его бедра. Чарльз несколько секунд погладил её живот. Тепло другого живого существа было успокаивающим, по крайней мере, в данный момент. Затем он взял в руки iPad и мысленно настроился. Обычно после взрыва в медиа, подобному этому, Чарльз делал все возможное, чтобы не мутить воду еще сильнее. Но ему придется поработать с Бетси над черновиком «официального заявления», которое сорвет Мойру с крючка так безболезненно, насколько это будет возможно. Чтобы это сделать, ему нужно было увидеть, что говорят люди, чтобы лучше опровергнуть это. В данный момент наилучшим возможным шагом было заявить, что он и Мойра на самом деле расстались еще в декабре, так что она на самом деле могла спокойно видеться с Шоном. Этого ведь будет достаточно? Он остановился на полпути, печатая bbc.co.uk – его обычную первую остановку, – и вздохнул, вспомнив, кое-что из разговора с Мойрой. Стерев напечатанное, он набрал в Гугл-поиске OMG Royalty. Как оказалось, это был сайт онлайн-сплетен, посвященный, как говорила надпись на сайте, «всем королевским вещам». Но в то время как королевские семьи других стран появились на нем лишь точечно, практически все форумы на нем были сфокусированы на Британии. Чарльз иногда читал комментарии на BBC или сайте Guardian, так что он думал, что был достаточно просвещен в вопросе идиотизма массовой публики, не говоря уж о многих ошибочных мнениях о его семье. Как же он ошибался. Большая часть форумов были озаглавлены именами: Король Георг, Королева Луиза, Принцесса Маргарет, Принц-регент Чарльз, и так далее и тому подобное. Но так же там был один форум, названный Сучка. Он кликнул на него, чтобы найти тему за темой словесного яда, выливаемого в сторону Мойры. Какой же шлюхой нужно быть, чтобы практически переспать с парнем на публике? Спорю на что угодно, она бы трахнула Кэссиди на глазах у всех, чтобы привлечь к себе еще больше внимания. Это единственная причина, по которой она остается с ЕКВ, внимание. Почему он позволяет ей это делать, я не знаю, но, может быть, он в конце концов НАЙДЕТ СЕБЕ ПАРУ и избавится от этой шлюхи. Но с его вкусом, он, скорее всего, найдет кого-нибудь еще хуже. Очевидно, что Чарли – один из тех парней, что кончают от вида того, как другие парни трахают его девушку. Если Мойра не приводит их к нему, чтобы он мог посмотреть на это вживую, я строю на что угодно, что они придумали что-то еще – к примеру, она носит микрофон, чтобы он мог слышать, или они устанавливают где-нибудь скрытую камеру. Я даже не знаю насчет вуайеристского фетиша, но, быть может, это просто кинк на унижение? И, быть может, нам нужно просто позитивно относиться к кинкам, вместо того, чтобы демонизировать всех вовлеченных в это. Если их договоренности работают, то это не наше дело. Кинк? Точно. Спорим, Мойра делает для ЕКВ что-то настолько грязное, что он просто не может попросить кого-то еще это делать. Так что мы останемся с ней как королевой страны, и неважно, какая же она шлюха. И все остальное продолжалось в том же духе. Чарльз читал каждую ветку обсуждения попеременно с шоком, смехом, злостью и стыдом. Шокированный уровнями низости, которую люди могли придумать и приписать ему, его семье и людям, которых он любил. Смех вызывал контраст между уверенностью авторов постов и их полным игнорированием некоторых фактов. Злость появилась когда он увидел, что была тема, в которой обсуждали, что его мать изменяла его отцу от скуки. Когда он видел эпитеты, которыми награждали Мойру. Когда он нашел «Будильник смерти Мег» – обсуждение, в котором люди радостно гадали, как много времени пройдет, прежде чем Рейвен уйдет в мир иной от передозировки из-за её вымышленной наркотической зависимости. А стыд он чувствовал за себя. Часы длились, вечер превращался в ночь. Чарльз не забыл о своих планах на вечер, зная, что они стали на самом деле важнее, чем до этого, но все равно с трудом оторвался от компьютера. Он готовился к встрече словно во сне, с трудом обращая внимание на такое непростое задание, как приготовление супа. Вот так, – думал он, – невозможное становится неизбежным. Ровно в назначенный час Гловер открыл дверь и объявил: – Её Королевское Высочество принцесса Маргарет. (Рейвен, в отличие от Мойры, всегда предпочитала быть объявленной. Она не любила сюрпризы сама, и потому не хотела никого удивлять, даже её старшего брата, который пригласил её на ужин). – Привет, – сказала она мягко, входя к нему. Прошла уже неделя с Рождества, и Рейвен значительно успокоилась, но все еще была подавлена. На ней были джинсы и старый свитер с широким воротом, который, насколько мог судить Чарльз, принадлежал их отцу. Но штаны от фирмы Converse на её ногах она украшала сама, выкрасив их серебряной и золотой краской в форме стимпанковых спиралей и завитушек. Чарльз истолковал это как хороший знак. Рейвен криво улыбнулась, обнимая его. – Пахнет вкусно. – Куриный суп. – Мамин рецепт? – Не совсем. Я с ним экспериментирую. – Ох, Гло, – прошептала Рейвен, садясь на пол на колени, чтобы лучше принять радость собак. – И Хэппи, я тоже скучала по тебе. Они становятся толстыми, Чарльз. – Их Рождественское угощение, возможно, – и воспоминание об Эрике, который купил подарки даже для его собак, словно пронзило сердце Чарльза ножом, но он продолжил улыбаться. Они сели на кухне, чтобы поесть, где собаки могли подремать напротив Ага, и где брат и сестра могли сесть вместе, за столом, который они делили еще детьми. Когда Чарльз пригласил Рейвен на ужин несколько дней назад, он думал только о том, чтобы вытащить её из покоев, но в место, которое она все равно будет считать безопасным и комфортным. Но теперь он был рад, что у них была возможность обсудить все между собой, без опасности быть подслушанными. – Я видела новости о Мойре, – начала разговор Рейвен, спустя несколько секунд. – Прости. Я знаю, что это ужасно. – Больше, чем ужасно. Это конец, – он обхватил свою тарелку руками, словно он был ребенком, рассказывающим стихи. – Я не могу просить Мойру продолжать представление, как и Шона. Они любят друг друга. Они не должны так демонизироваться только потому что жить во лжи трудно. – Разумеется, нет. Я знаю, что Мойра любит тебя, и что она хотела помочь, но… это не могло продолжаться вечно. – Нет. Не могло, – его давние воображаемые картины того, как Мойра подмигивает ему у алтаря, как он коронует её диадемой и провозглашает королевой, чтобы она была его лучшим другом и защитником на всю жизнь, исчезли в тумане. Это были всего лишь мечты. Он был дураком, цепляясь за них столько времени. – А твой друг… Эрик? Все это делает ваши встречи сложнее, не так ли? Он сделал глубокий вдох. – На самом деле, я хотел поговорить с тобой об этом… не только об этом… ладно. Это сложно. – Чарльз? – Рейвен замерла, её ложка так и не коснулась тарелки. – Ты сама уже говорила, – слова получились сбивчивыми. – Мы все время притворяемся. Все мы живем во лжи. Они не знают правды, но знают, что та картинка, которую мы позволяем увидеть – не истина. Они знают, что мы лжем, и обращаются с нами соответственно. У меня нет права бороться с какой-либо фальшью, пока я живу в своей собственной. И я устал от этого, Рейвен. Я чертовски устал. Я не могу так больше жить. – Что ты имеешь в виду? – её голос стал тише. Она подозревала, что грядет. Но Чарльз избавил её от необходимости произносить это вслух. – Я хочу сделать камин-аут. Публично, во всеуслышание, ничего, кроме правды. И я хочу сделать это сейчас. Рейвен побледнела, но не запаниковала. – Ты хочешь оставить право на трон? – Никогда, – он наклонился к ней ближе, умоляя её понять. – Я не могу пообещать тебе, что я смогу стать королем. Но я думаю, что шанс есть – времена меняются так быстро, и если шанс будет, то я должен его взять, – Церковь будет никак не обойти, это была единственная переменная в уравнении, на которую Чарльз никак не мог повлиять, это был единственный барьер, который будет стоять на его пути, вне зависимости от того, что он скажет или сделает. Но если он будет действовать осторожно и составит верную стратегию, то возможно, он сумеет преодолеть все остальное. – Я не покину тебя. Никогда. Завтра я встречусь с Бетси, скажу ей, что происходит, и мы посмотрим, что она думает о том, как все устроить. Но… если тебе нужно время, чтобы обдумать это… то все в порядке. Я не буду делать ничего без твоего ведома. Обещаю. Несколько секунд она сидела очень тихо, и он дал ей время осознать происходящее. Чарльз не сказал, что он откажется от своих планов, если она не захочет принимать его решение. Он знал, что она уже поняла это. Её первый вопрос был о том, что касалось её в последнюю очередь. И она не осознавала, что это было тем, что ранило Чарльза сильнее всего. – Ты сказал, что хочешь поговорить о тебе и Эрике. Ты делаешь камин-аут, чтобы быть с ним открыто? – Нет. Боюсь, в точности до наоборот. Подумай сама, – Чарльз пытался говорись ровно, так, словно он уже принял всю неизбежность происходящего, словно каждое словно не пронзало лезвием его сердце. – Таблоиды окружат Эрика как… Как шакалы раненое животное. Он будет пойман в ту же рыбную сеть, как ты и я, за исключением того, что у него не будет нашей защиты. Кроме того, Эрик высоко ценит свою свободу. Независимость. Он не заинтересован в серьезных отношениях с кем-либо. Оказаться в серьезных отношениях публично, да еще с начавшейся на него охотой медиа… это последнее, чего он когда-либо захочет. – Они могут рано или поздно узнать о нем. – Могут, – эта мысль уже преследовала Чарльза. Было ли уже слишком поздно, чтобы защитить Эрика от яростного внимания публики? Он молился, чтобы все еще можно было исправить. – Но, по крайней мере… Если я завершу наши отношения до того, как сделаю камин-аут, то у Эрика будет шанс. Я обязан ему хотя бы этим. Рейвен обмякла в своем кресле. – Я не могу винить его за нежелание сталкиваться с этим. Никто не должен вести такую жизнь, если у них есть выбор. Чарльз был уверен, что миллионы неудовлетворенных своей жизнью людей в мире с радостью продали бы свою безопасность и благополучие за то, чтобы оказаться в центре внимания медиа. Но Эрик был успешным взрослым человеком с чудесной квартирой, контрактом на книгу и собственной жизнью. Он бы никогда не совершил такую сделку, и Чарльз не мог его за это винить. Не то, чтобы у тебя когда-либо был шанс заполучить его навсегда, – напомнил себе Чарльз. Иногда в последнее время Эрик смотрел на него так, словно Чарльз был больной собакой, которую нужно было обходить стороной. К своему стыду, Чарльз понял, что если бы он поверил, что Эрик испытывает к нему ответные чувства, то даже не стал бы рассматривать вариант камин-аута, потому что знал, абсолютно точно, что камин-аут означал потерю Эрика навсегда. Несмотря на унижение Мойры и его собственную трусость, Чарльз продолжил бы жить во лжи, если бы эта ложь помогла бы ему удержать Эрика рядом. Но он уже постепенно терял Эрика. Лучше принять неизбежное, сократить боль и сохранить хотя бы чувство собственного достоинства. В конце концов, подумал Чарльз, Эрик с уважением отнесется к его выбору. Мысль о том, что Эрик будет молча радоваться за него, даже издалека, придавала ему сил. – Мне жаль, – сказала Рейвен. Очевидно, она заметила, сколько боли это ему причиняло. – Ты уверен, что это правильный выбор? – Да. Абсолютно. Я не знаю, получится ли все так, как я надеюсь, но я должен попытаться. Расправив плечи, Рейвен кивнула. И в это мгновение Чарльз понял, что она была полностью на его стороне – даже несмотря на то, что она подвергала свою жизнь большому риску, как и он. Его сердце сжалось от любви и гордости. Если Рейвен могла быть храброй, то он тоже сможет. – Я тоже устала от этой лжи, – сказала она. – Если тебе нужно сделать камин-аут, тогда – вперед. Он думал, что будет чувствовать дикий страх, когда этот момент наконец настанет. Или, быть может, триумф. Но вместо этого он чувствовал только приглушенное стремление. – Ты уверена? Я знаю, что прошу о многом. Рейвен снова кивнула, в этот раз смаргивая слезы. – Просто пообещай мне, что будешь бороться за корону изо всех сил. Ричард будет пытаться отобрать её у тебя, – ты знаешь, что он попытается, – но ты должен бороться с ним. Ты – хороший человек, Чарльз. И ты станешь хорошим королем. Я люблю тебя. – Я тоже люблю тебя. И я обещаю, – он крепко обнял свою сестру. – Я буду бороться до последнего.