Anarchy in The U.K./Анархия в Соединенном Королевстве

– Прошу прощения, сэр, – сказала Бетси. – Но вы застали меня врасплох. Чарльз откинулся на спинку кресла. – Учитывая обстоятельства, ваше удивление объяснимо. И, должен отметить, даже немного лестно. Вы правда не подозревали? – Если я могу говорить прямо, – после его кивка, она продолжила, – я думала, что у вас был кто-то определенный помимо леди Мойры. Но я полагала, что это была женщина в ситуации, которой лучше было оставаться приватной, – Бетси Брэддок уже возвращала себе свой апломб. – Вы хотите сделать публичный каминг-аут. – Да. – Немедленно. – Как только мы сможем выстроить стратегию наших действий. Но я бы хотел, чтобы все было решено через несколько дней, а не месяцев. Кроме моего собственного нетерпения покончить со всем, нам нужно учитывать Мойру. Люди должны знать правду о ней раньше, а не позже. Бетси кивнула. Она сидела напротив него в его офисе – не в маленьком кабинете в его личных покоях, но в официальном кабинете на первом этаже Кларенс-хаус. Чарльзу нравилась эта комната, в ней приятно пахло кожей, а на окнах висели шелковые шторы, которые приглушали свет снаружи. Его кресло было огромным и богато украшенным. Ковер был ручной работы и родом из Турции восемнадцатого века. Эти детали, обычно проходившие мимо него, сейчас внезапно стали очень важны. Быть в подобном месте помогало ему чувствовать себя сильным, в безопасности… как король, которым он все еще надеялся стать. Чарльз взял свой iPad и переслал Бетси файл. – Взгляните на это. Я записал самые вероятные проблемы, с которыми мы столкнемся, как и мои собственные мысли по этому поводу. Она просмотрела файл на своем собственном планшете, сразу же наверстывая упущенное. Он нанял верного человека. – Это всесторонний прогноз. Сколько вы над ним работали? – Только начал прошлой ночью, – он взял со столика белоснежную фарфоровую чашку с кофе. – Очевидно, я немного спал. Не то, чтобы ему хотелось спать. Страх и остервенение, и даже странная радость крутили в его разуме, и были стимуляторами получше кофеина. И каждый момент, когда его мысли не были заняты ими, он оставался один на один с болью в сердце и мысленным повторением имени Эрика. – Сэр, если вы приняли это решение прошлой ночью, то я обязана спросить, абсолютно ли вы уверены в своем желании дать ход всему этому, – сказала Бетси. – Со всем уважением к ситуации леди Мойры, мы можем составить заявление, которое поможет ей, скажем так, сорваться с крючка, и дать вам дополнительное время на раздумья. – Я и так потратил более, чем достаточно времени, Бетси. Больше десяти лет я живу во лжи. Этому нужно положить конец. Она улыбнулась ему. Это было достаточно простое выражение лица, и Бетси улыбалась ему практически каждый их разговор, но эта улыбка была немного иной. Чарльзу понадобилась секунда, чтобы осознать, что эта улыбка отличалась, потому что отражала не просто вежливость или теплые отношения между работником и нанимателем. Бетси, внезапно понял он, была горда им. Быть может, она будет единственной. Но это было невероятное ощущение – сказать кому-то правду и увидеть её улыбку в ответ. – Очень хорошо, сэр, – сказала Бетси. Она начала немедленно работать со списком, который он переслал ей, как всегда с невероятной эффективностью. – Давайте посмотрим. Сегодня утро вторника. Самое раннее, когда я рекомендую сделать публичное заявление – днем в пятницу. Это не только даст нам шанс выстроить стратегию перед беседой с вашей семьей, но так же позволит попасть в новостной круговорот выходных. У людей будет пара дней, чтобы осознать новости самим по себе, прислушаться к самым влиятельным мнениям в медиа, прежде чем они вернутся в свои офисы или пройдут мимо газетных киосков. Это казалось разумным. Чарльз кивнул. – Я рад, что вы понимаете, что нам необходимо завершить планирование до того, как в игру вступит моя семья. – Могу я говорить прямо, сэр? – Разумеется. – Кто-нибудь из них знает? – Моя сестра знает буквально столько же, сколько и я. Остальные ничего не подозревают, за исключением, возможно, Алекса. Но он никогда и ничего мне не говорил, и, спорю на что угодно, никому другому. Бетси ровно встретила взгляд Чарльза. – Если вас отстранят от наследования, а принцесса Маргарет будет… неспособна занять трон, принц Александр станет королем после его отца. – Вы имеете в виду, что он многое получит? – Чарльз рассмеялся. – Алекс скорее проживет всю жизнь как офицер Королевских воздушных сил, чем проведет хотя бы один день как король. Не поймите меня неправильно – если ему придется занять трон, он будет прекрасным королем. Но он никогда не будет работать против меня в попытке занять его. А вот его отец – совершенно иная история. – Понимаю, сэр, – сказала Бетси. Очевидно, она искала тактичный способ сказать, что Ричард был честолюбивой змеей без использования хотя бы одного дурного слова о члене королевской семьи. И хотя за этим было невероятно забавно наблюдать, Чарльз продолжил разговор и развеял её неуверенность. – Я собираюсь провести какое-то время этим утром за еще одним файлом для вас. Список возможных реакций со стороны семьи, как положительные, так и отрицательные, и каким образом будет лучше с ними поработать. – Прекрасно. Я начну планировать нашу стратегию по отношению к медиа. По большей части, они будут сбиваться с ног, лишь бы не озвучить позицию, близкую к гомофобии. К сожалению, это значит, что некоторые из них будут искать другие причины для протеста. – Церковь, – сказал Чарльз. В этом мире было недостаточно кофе, чтобы стереть следы того изнеможения, которое он почувствовал при этой мысли. – Они будут протестовать сильнее всех, и я ничего не могу с этим поделать. Бетси не казалась обеспокоенной. – Тогда мы сделаем все возможное, чтобы сфокусироваться и опровергнуть остальные возражения. На более твердой для нас почве. В какой-то момент мне могут понадобиться другие медийные консультанты, но только после того, как они подпишут наистрожайшее соглашение о конфиденциальности, конечно. Чарльз кивнул. – Им не придется долго держать рот на замке, не так ли? – День или, самое большее, два, – её пальцы ускорились над планшетом, но затем она остановилась. – Могу я задать вам личный вопрос, сэр? – До конца этой недели у вас есть позволение спрашивать или говорить все, что вам кажется необходимым. Я понимаю, что мы проведем какое-то время на неустойчивой почве. – В данный момент в вашей жизни есть какой-либо партнер? – она вспыхнула. Чарльзу было интересно, покраснел ли он. – Я задумалась, не повлияла ли легализация гей-браков на ваше решение. – Только вот в этом случае они уже не могут обвинить меня в склонении голосов в чью-то пользу, – он вздохнул. – Поверьте мне, Бетси, я очень и очень далек от алтаря. Она была слишком умна, чтобы оставить это сразу. – Но вы ни с кем не встречаетесь? – Я делаю каминг-аут без партнера. Это тоже была отговорка, но Чарльз подозревал, что Бетси была достаточно умна, чтобы понять подтекст и не давить дальше. Но это не имело значения. Очень скоро он сможет честно сказать ей, что он одинок. Они работали вместе остаток дня, без перерывов за исключением поспешного ланча сэндвичами и кратких отлучек в ванную комнату. Слава Богу, это была неделя, которую Чарльз уже отложил специально для административной работы. Несколько событий, на которых он должен был появиться, можно было отменить без привлечения лишнего внимания, и он мог спокойно сосредоточиться на сражении за свою жизнь. – Вы рассмотрите вариант телевизионного интервью? – спросила Бетси. – Я понимаю, что это будет экстраординарно, но в наши дни о таком уже слышали, особенно для больших событий. Это нам определенно поможет. Чарльз на секунду задумался, но потом покачал головой. – Не пока я все еще регент. Члены королевской семьи могут изредка посидеть рядом с интервьюером, но глава государства не может себе такого позволить. Бетси просияла. – Я не сразу об этом подумала, но слава Богу, что вы делаете это во время вашего регентства. Это поможет оградить вас от кое-каких возможных последствий. Прямо сейчас нападать на вас означает нападать на саму монархию. – Люди и так это делают. Но это хороший аргумент, – он был раздосадован, что сам не подумал об этом раньше. И учитывая, что дедушка уже мог говорить простыми словами и постепенно возвращал себе ясность рассудка, защита регентства не продлится долго. Видишь? Ты выбрал правильный момент. Единственно верный. Не отступай. Единственная причина, по которой он медлил, единственная причина, по которой каждое мгновение этого процесса казалось пыткой, было знание того, что ему придется сделать этим вечером. Когда Бетси уехала, Чарльз добрался до своих личных покоев в Кларенс-хаус. Обычно он раздевался самостоятельно, пользуясь услугами камердинера только для выходов в свет или пополнения гардероба, но этим вечером он попросил Паулсона помочь ему. Это был еще один способ отложить неизбежное. И в этом было что-то странно медитативное – стоять спокойно, пока Паулсон снимал с него пиджак, расшнуровывал его ботинки. Ему не нужно было делать ничего: он мог просто стоять и позволять всему идти своим чередом. В конце концов он оказался в одиночестве, и худшее нельзя было больше откладывать. Чарльз набрал номер, упрямо надеясь, что Эрика не будет на месте, и что все это отложится на еще более долгий срок… но после двух гудков прозвучало обычное резкое: – Леншерр. – Эрик, привет. – О… привет. Я не ожидал, что ты позвонишь. – Кое-что изменилось, – Чарльз опустил голову, подпирая её телефонной трубкой. – Ты можешь говорить конфиденциально? – Да, хотя бы раз. Все остальные отлучились на день, по крайней мере, в редакторской, – Эрик звучал совсем не так, как когда он впервые заговорил, но к данному моменту он, казалось, осознал, что это был не обычный звонок. – Что случилось? – Я принял очень важное решение, и оно… в общем, оно касается нас, – глубокий вдох и покончить с этим. – Я не буду выпускать еще одно фальшивое публичное заявление о ситуации с Мойрой. Это и так продолжалось слишком долго. Я собираюсь сделать каминг-аут. Эрик в буквальном смысле охнул. В любое другое время Чарльзу доставило бы удовольствие так сильно его удивить. – Сейчас? – В эти выходные. Пятница. Очевидно, мне еще нужно подготовиться. Ужаснее всего было то, что Эрик не понял все сразу. Чарльз молился, чтобы он понял, но Эрик сказал: – Так что мы не увидимся… еще долго, я полагаю. Это было похоже на то, чтобы сказать кому-то вытащить стрелу, которая вонзилась глубоко в твое тело или достать пулю, которая прошла совсем рядом с сердцем. Ты знаешь, что с этим нужно покончить как можно быстрее, даже если это убьет тебя, потому что боль была хуже всего, и все, что ты мог сделать – это покончить с ней. – Если мы увидимся снова, после моего заявления… пресса набросится на тебя. Я имею в виду таблоиды, не такие, как ты, – конечно же, Эрик это понимал. Чарльз колебался, тратил время, делал все только хуже. Он заставил себя выговорить следующие слова: – Так что для тебя лучше всего будет, если мы просто окончательно разойдемся. – Ох, – сказал Эрик. Казалось, он не знал, что сказать. Было ли ему жаль? Или испытывал облегчение? Наверное, немного того и того. – Это нелегко для меня, – Чарльз мог быть честен хотя бы так. Эрик наверняка знал об этом. – Но каминг-аут меняет правила нашей игры. – Верно. Он все изменит. Прости… Я, я не знаю, что сказать. Ты застал меня врасплох. – Все в порядке, – сказал Чарльз. По крайней мере, Эрик не изображал равнодушие, как Ниалл. Это немного успокаивало. – Ты понимаешь, почему я так поступаю, верно? – Конечно. Это имеет смысл. Ты будешь в самом сердце медиа-шторма, – Эрик помедлил. – Ты правда готов принять это на себя? – Нет. Но если я буду откладывать это еще дальше, промедление убьет меня. Я не могу продолжать лгать, Эрик. Это яд, который проникает во все. Пришло время для лекарства. Время для правды. – Когда-то я назвал тебя трусом, – мягко сказал Эрик. – Я был дураком. Сердце Чарльза казалось, было готово вырваться. Он закусил внутреннюю сторону щеки, сдерживаясь, потому что он должен был. – Это много для меня значит. Спасибо. – Так что, я думаю… Я думаю, вот и все, – Эрик звучал так же ошеломленно, как и Чарльз. – Все это очень неожиданно. – Я знаю, – Чарльз подумал, что так наверное люди чувствовали себя после автокатастроф – потрясенными, больными, неспособными вписать себя в рамки удобного мира, в котором они обитали какие-то секунды назад. – Мы чудесно провели вдвоем время, не так ли? – Да. Чудесно. Вот оно: едва заметная нотка в голосе Эрика, доказательство, которое Чарльз жаждал услышать, доказательство того, что ему тоже было нелегко. Нет, он не чувствовал того же, что и Чарльз, словно часть его отрывали и уносили куда-то прочь, но он чувствовал что-то, и этого было достаточно, чтобы заставить Чарльза сказать то, в чем он был уверен меньше всего. – Послушай… Если ты хочешь, то… придешь ко мне завтра вечером? Это так неловко, прощаться по телефону, – он тяжело сглотнул. – Я бы хотел увидеть тебя еще один раз. Какое-то мгновение Эрик молчал, и Чарльз задумался, а не понял ли он его превратно. Может быть, Эрик хотел просто отвязаться от всего этого к черту, и как можно скорее. И кто теперь смог бы его винить? Но затем Эрик сказал: – Да. Мы можем. Я имею в виду… я приеду завтра вечером. В обычное время? – Конечно. Бетси свяжется со своими внешними консультантами к завтрашнему полудню, и, быть может, она думала, что у них будет вся ночь на подготовку. Вне всякого сомнения, это был бы лучший план. Но Чарльзу было плевать. У него будет еще только одна ночь с Эриком. Ничто в этом мире не заставит его отказаться от этого. После того, как они неловко и неуверенно закончили разговор, Чарльз в конце концов опустил голову и заплакал – долгими, сломленными, мучительными всхлипами. Он не плакал так со дня смерти своих родителей. Лучше было выпустить все эмоции сейчас. Он не мог позволить себе сорваться завтра, ни во время своей работы с Бетси, ни, как он надеялся, во время прощания с Эриком. Так что он сказал себе, что у него был хороший повод поплакать, и плакал, пока не почувствовал полного изнеможения, выжатости, и пустоты, которая осталась позади. ** Что ж, черт. Эрик сидел в своем кресле в течение нескольких очень долгих минут, все еще держа в руках трубку. Когда он понял, что делает, то повесил её, но остался на месте, не двигаясь, даже едва ли думая. Затем дверь в офис открылась. Эрик обернулся и увидел Армандо, который стремительно вошел внутрь, все еще в куртке и бабочке с пресс-конференции, которая была у него сегодня днем. Он почувствовал, что улыбается Армандо, хотя его лицо скорее было маской, которая действовала сама по себе. – Что ты тут делаешь? Эта конференция была так важна, что тебе нужно сразу же сдать статью? – Черт, нет. Это я мог сделать и с телефона, – Армандо потянулся под стол за спортивной сумкой. – Все было так же скучно, как обычно. Так что сейчас мне срочно нужно побегать. Ты еще не закончил? – Уже все, – это было не совсем правдой, но он так же легко мог закончить статью завтра утром. Прямо сейчас ему нужно было сдвинуться с места. – Хочешь, составлю тебе компанию? – Я не знал, что ты бегаешь. – Не как ты. Но если у тебя забег на несколько миль, то я смогу поддержать темп. Армандо улыбнулся. – Конечно, класс. Идем. Эрик тоже держал свой спортивный костюм в офисе, так что после быстрой смены в комнате, они с Армандо вышли из офиса вместе. Как оказалось, обычный маршрут Армандо шел через Гайд-Парк… что привело их прямо к Букингемском дворцу. Они могли добраться до Кларенс-хаус через несколько минут, если бы захотели. Но Эрик ничего не сказал, просто продолжил подстраиваться под темп Армандо, пока они бежали мимо каждой королевской резиденции так, словно там был просто очень хороший вид. Однако, поддерживать тот же темп, что и у Армандо, оказалось нелегкой задачей. После того, как половина марафона в декабре прошла хорошо, Армандо начал тренироваться для полной дистанции. На шестой миле он был все таким же быстрым и сильным, как всегда, а Эрику уже казалось, что в его правый бок словно вонзают что-то острое. Пот катился по нему, несмотря на июльский ветер, а его дыхание становилось все короче и тяжелее. Армандо был тем, кто остановился первым. Эрик с трудом добрался до первой попавшейся скамейки, тяжело дыша, пока Армандо стоял, смотря на него с озадаченным выражением лица. – Какого черта это сейчас было? – Ты о… том… почему я… уже не… в лучшей форме? – Эрик все еще тягал тяжести три раза в неделю, но оставил в сторону кардио-нагрузки, пока был занят с… пока был занят. – Я не спрашиваю о том, почему ты дышишь как собака в июле, – поддразнивающая улыбка Армандо не скрывала его искреннего беспокойства. – Я имею в виду, почему ты себя так загоняешь? Словно тебя что-то преследует, чувак. Эрику понадобилось несколько секунд, чтобы собраться с мыслями и выровнять дыхание. Он был не из тех, кто разглагольствует о своих чувствах, и, разумеется, он не мог делиться никакими подробностями. Но сейчас он чувствовал себя так, словно ему нужен был взгляд со стороны. – Тебя когда-нибудь бросали прямо перед тем, как ты сам собирался разорвать отношения? – О, да, это жестко. Мистер Владелец Собак снялся с места? – Примерно так. – Но ты все равно собирался с ним расстаться. Так что да, твоя гордость пострадала, но конец истории тот же. Верно? – Я так думаю. Армандо окинул его взглядом. – Ты не звучишь как кто-то, кто собирался вот-вот разорвать отношения. – Я только собирался это сделать. Но я не… может быть, я был не так готов, как мне казалось. – Мне очень жаль, – спустя секунду, Армандо сел рядом с Эриком на скамью. Он не пытался посмотреть ему в глаза, просто смотрел на огни города, сиявшие за границей парка, глотками отпивая воду из бутылки. – Это один из тех случаев, когда ты хочешь недостижимого только потому, что это недостижимо? Или тут все по-настоящему? Пожав плечами, Эрик сказал: – Я не знаю. Да теперь это и не важно. Спустя несколько секунд молчания, Армандо вздохнул. – Послушай. Я хочу дать тебе один совет. Как только я его дам, мы можем опустить эту тему. Хорошо? – Ладно. – Мистер Владелец Собак точно не может вернуться? Это окончательно? – Окончательно, – заявление Чарльза навсегда закроет его во дворце, а Эрика, в свою очередь, навсегда выставит наружу. – Тогда тебе нужно признать, что это имеет значение. Ты не сможешь начать преодолевать расставание, пока не сделаешь этого. – Не то, чтобы это большая проблема, – настоял Эрик, удивляясь, почему даже ему это не кажется правдой. – Не наступило ничего, чего я не ожидал. – Херня. Эрик почувствовал легкое раздражение. – Ты ничего не знаешь об этом. – Мне и не нужно ничего знать. Все, что мне нужно – взглянуть на тебя. Потому что тебе только что разбили сердце, чувак, и это написано у тебя на лице. Он взглянул в противоположную Армандо сторону, но ничего не сказал. Несколько очень долгих секунд они просидели в молчании. В конце концов Армандо добавил: – Тебе не нужно признавать это передо мной. Просто признайся в этом себе и отпусти. Я не знаю, что это значит – поплакать под Моррисси, напиться или пойти и подцепить первого красавчика, которого ты найдешь. Что угодно, лишь бы сработало. Но единственное, что не сработает – это притворяться, что ничего не случилось. Потому что, очевидно, что-то произошло, и это важно. – Напиться звучит как вариант, – сказал Эрик вставая. – У тебя есть еще дела на сегодня? – …Я просто напоминаю, чтобы между нами все было в порядке. Ты ведь понимаешь, что я – натурал, верно? Эрик вздохнул. – Армандо, если бы я подбивал к тебе клинья, ты бы уже об этом знал. – Окей, окей. Просто, знаешь, я понимаю, что всему этому сложно противостоять, – он показал на свою потную одежду для бега с таким видом, что Эрик ухмыльнулся, не справившись с собой. – У меня завтра ранний вызов на еще одну конференцию, так что не напиваться, но я за пару пинт. – Это хорошее начало. ** Несмотря на то, что журналисты разбили лагерь около Кларенс-хаус, несмотря на то, что по меньшей мере сотня фотографов сделала фото того, как её машина подъезжает к дворцу, Мойра все равно очутилась у дверей Чарльза к ланчу следующего дня. Он успел только взмахом руки позволить Бетси уйти, прежде чем Мойра свалилась на его голову почти с инсультом. – Чарльз, ты совсем с катушек съехал? О чем ты вообще думаешь? – Вижу, ты получила мое сообщение. Она ходила вперед и назад почти как обезумевшая. Что было иронично, это был один из её редких дней при параде; она появилась в наряде, который делал её похожей на ведьму Банши: длинное платье цвета фуксии и каблуки, которые делали её выше него. – Я знаю, что ты в восторге от идеи изображать рыцаря, когда дама в беде, но честное слово. Ты не должен делать каминг-аут, только из-за меня. Не из-за такой ерунды. – Все хуже, чем ты говоришь, и ты знаешь об этом, – сказал Чарльз. Мойра всегда преуменьшала значение публичной критики, которую она получала из-за него, и он позволял ей это делать годами. Как легко было притворяться, что даже твой лучший друг не испытывал боли, когда причина этой боли служила твоим целям. – То, что я просил тебя делать последние десять лет… десять лет, Боже! – это бессовестно. И это наконец-то закончится. – Ты не должен ввязываться во все это из-за меня! – Не из-за тебя, – он взял её за руку, успокаивая её. – На самом деле, нет. Даже сейчас я остаюсь эгоистом. Я делаю это ради себя. Выражение лица Мойры смягчилось. – Ты правда имеешь это в виду? – когда Чарльз кивнул, ей пришлось остановиться на секунду. – Ох, дорогой мой. Правда? Ты готов? – Да. Наконец-то. – Наконец-то, – она стиснула его ладонь. – Но, кажется, ты очень быстро принял это решение. – Да и нет. Это приближалось уже долгое время, – иногда Чарльзу казалось, что все случилось внезапно, как удар молнии, а иногда – что это был лишь еще один шаг в путешествии, которое длилось годами. – Но я уверен. – Абсолютно? – Совершенно точно, – он вздохнул. – И это все еще пугает меня до полусмерти. Когда Мойра наклонилась над столом, Чарльз присоединился к ней. Они были бок о бок, переплетя руки, смотря друг на друга с выгодной точки зрения. Горестно покачав головой, Мойра сказала: – Я была готова покончить со всем этим спектаклем уже столько времени… и все же, это труднее, чем я думала, отпустить все это. – Это давало мне ощущение безопасности, – заметил Чарльз. – Хотя я представить не могу, что ты из этого получила. – Долгожданную тиару, глупый. Которую я буду ждать и на следующем посту, – но затем она посерьезнела. – Когда таблоиды писали все те ужасные вещи обо мне, мне приходилось притворяться, что все это правда. Что я была из того типа женщин, которые могут изменить принцу при свете дня и глазом не моргнуть. Немного сучка, наверное, но… также чертовски бесстрашной, понимаешь? Без раскаяния, без стыда, готовой бросить вызов всему миру! Может быть, я просто не готова к тому, чтобы все поняли, что я просто такая же женщина, как и все другие. Чарльз коснулся её плеча на какое-то мгновение. – Женщина, как никакая другая. Ты была невероятно храброй во всех смыслах этого слова. И сейчас самое время, чтобы все об этом узнали. Настал час, когда мы оба можем сказать правду. – Я правда думаю, что это будет к лучшему. Ты увидишь. Этот негодяй Ричард не сможет помешать тебе, нет, если он знает, что для него лучше. Чарльз представил себе, как Мойра подходит к Ричарду и взрезает ему в нос. Это заставило его почти что улыбнуться впервые за день. – Надеюсь, что ты права. Она провела рукой по его волосам мягко, почти по-матерински. – Ты кажешься больше обеспокоенным, чем счастливым. – У меня хватает причин для беспокойства, не так ли? – но Мойра видела, каким подавленным он был. Она была одной из двух людей, кто мог когда-нибудь услышать эту правду, и тогда как у Рейвен была куча собственных проблем без его забот в придачу, Чарльз подумал, что он может сказать, что думает. – И мне пришлось разорвать наше соглашение с Эриком. Это было тяжело. Если ему когда-нибудь понадобилось бы доказательство, что Мойра любила его, то он получил его сейчас: она не высказала ни капли своего недоверия к Эрику, и ничем не показала облегчения тем, что отношения, которые казались ей рискованными, закончились. – Мне жаль. Я знаю, что он много для тебя значил. Чарльз кивнул, не в силах ответить вслух. Было еще семь с половиной часов до того момента, как Эрик придет в Кларенс-хаус. Семь с половиной часов до того, как они с Эриком увидятся в последний раз. Казалось, он мог чувствовать, как каждое зернышко песка утекает через горлышко песочных часов. Она снова вернулась к делу. – Когда ты выступишь с заявлением? – В пятницу днем. Конечно… Ты тоже можешь подготовить заявление, – он должен был подумать об этом. – Я позвоню тебе в четверг вечером, чтобы обсудить его черновик. Потом что-то может измениться, но то, что мы обсудим по поводу нас с тобой, должно уже быть материалом, с которым ты можешь поработать, – Чарльз уже много лет знал, что он хотел сказать всему миру о Мойре. – Тогда я приеду как-нибудь утром для нашего Пробега по Газетам, – сказала она, и Чарльз на самом деле рассмеялся. После больших публичных событий они с Мойрой иногда делали это – собирали все заголовки таблоидов, чтобы найти победителя и самые худшие варианты. Вне всякого сомнения, будущий Пробег будет одним из самых впечатляющих. Когда он рассмеялся, Мойра улыбнулась. – Как тебе такая идея? – Звучит великолепно, – он крепко обнял её, напоминая себе, что не все хорошее было потеряно. ** Армандо дал ужасный совет. Эрик провел долгую и бессонную ночь. Пинты пива, которые он выпил вместе с Армандо в пабе, не помогли уснуть. Они только рассеяли его контроль над эмоциями до состояния, когда он не мог остановиться и перестать думать о Чарльзе, где он не мог перестать подвергать сомнению каждый момент их отношений, от телефонного звонка вчера вечером до того первого момента, когда он увидел фигуру, бегущую под дождем. Он не должен был никогда «признаваться» себе в подобном. Он должен был продолжать притворяться, что разрыв был ерундой. Потому что теперь он был оставлен со знанием насколько болезненным, настолько же и бесполезным. Получалось, что его чувства к Чарльзу были подобны айсбергу – молчаливыми, неподвижными и холодными, и видна при этом была только их малая часть. А под поверхностью в то же самое время скрывалось что-то огромное и неизведанное, что-то с таинственными изгибам и острыми гранями, у которых была сила пропороть его насквозь. И теперь он тонул. Эрик двигался через этот день, записывая забытую копию, над которой фыркнула Эмма, щелкая между отрывками статей подобно маятнику-метроному. Его тело было тяжелым от изнеможения, его разум, казалось, был заперт в теле, как в клетке, беспокойный и неспособный угомониться. Пока его пальцы печатали, а голос говорил пустые слова, его мозг продолжал кружиться вокруг все тех же неумолимых фактов. Ты никогда не намеревался зайти так далеко. Ты понял, что у тебя проблемы, и ты не отстранился. Винить в этом ты можешь только себя. Это – лучшая вещь, которая могла случиться с тобой, ты смог спокойно уйти, без обид и сложных чувств, – и чем быстрее ты примешь это, тем лучше. Абсолютная правда. Это было то, к чему Эрик пытался прислушаться, те мысли, в которые ему сильнее всего нужно было поверить. Но в его мыслях была и другая подлянка. Ловушка, в которую он все время попадался. Чарльз, должно быть, сейчас как в аду. Он боялся этого момента всю свою жизнь. И сложности, о которых он говорил – они никуда не ушли. Верит ли он в то, что его сестра сможет это выдержать? Что, как он думает, будут делать страны Содружества? Смог ли он поспать сегодня ночью? Он, казалось, был готов заплакать вчера вечером, когда говорил по телефону. Он проходит через самые худшие дни своей жизни в одиночестве. Эрик хотел быть рядом с Чарльзом, помочь ему пройти через это, и никогда не видеть его одновременно. Его компьютер мигнул. Эмма прислала ему копию статьи с правками. Когда он открыл её, правки высветились на полях: Что с тобой сегодня? Статья звучит так, словно её написал робот. Хуже – стажер. По содержанию никаких правок, но ты можешь попытаться написать это так, чтобы было видно, что писал живой человек? Время для перерыва на кофе. Он пошел на улицу, зашел в кафе Коста, и прошелся по окрестностям, заливая еще больше кофеина в и так потрепанную нервную систему. Толпы людей обтекали его, как волны камень. Холод кусал его кожу, увеличивая контраст между онемевшим лицом и руками и скачущим сердцем внутри. В это же время два дня назад, его самой большой заботой был вопрос: собирался или нет Себастьян Шоу преследовать его у дверей его же собственной квартиры? Теперь это казалось смехотворным. Какое имело значение, удалось бы ему захлопнуть дверь перед носом Себастьяна или вытрахать ему мозги? Это закончилось бы одинаково: разочарование, жестокие слова, и все та же старая игра через электронную почту в течение двух или трех лет. Но Себастьян пробрался в мозг Эрика, подобно червю; он всегда был способен манипулировать Эриком или сделать его уязвимым. Эрик думал, что только Себастьян будет обладать такой властью над ним, и только потому что тот добрался до него когда он был едва ли старше мальчишеского возраста. Как оказалось, он ошибался. Но этого больше никогда не произойдет. Его шаги ускорились, пока он заворачивал за угол, завершая круг по тротуару. Никто больше не доберется до меня, – думал он. – Никто и никогда не сможет оторвать кусок от меня. Я больше никогда не почувствую принадлежности к кому-то, и не буду чувствовать себя так, словно этот человек должен принадлежать мне. Эрик знал, как себя защитить. Он всегда это знал. Себастьян хорошо его научил. Так что он знал, совершенно точно, что больше никогда не совершит подобных ошибок. Если бы не иллюзия ограничений вокруг его отношений с Чарльзом, буквальные стены замка, которые заставили его поверить в существование фигуральных, Эрик не смог бы сделать все еще хуже в этот раз – нет, даже не для голубых глаз Чарльза, или фантастического секса, или того, как Чарльз смотрел на Эрика, когда они просыпались в одной постели по утрам. И исключение из правил было правда уникальным. С этого момента он будет в безопасности. Никто больше не подберется ко мне настолько близко. Никто. Никогда. ** – Моя команда будет работать над этим всю ночь, сэр, – пообещала Бетси с гораздо большей радостью, чем кто-либо еще мог сказать это предложение. – Завтра утром у нас с вами будет достаточно времени, чтобы все проверить перед встречей в Букингемском дворце. Пару часов назад, Чарльз сообщил новость всем остальным членам королевской семьи через просьбу Бетси собрать встречу, чтобы обсудить, как вся семья целиком будет вести себя в связи с его речью для каминг-аута. Он очень хорошо мог представить себе, какую реакцию это вызвало, но единственными, кто связался с ним, были Рейвен (которая позвонила, чтобы просто сказать, что она любит его) и Алекс (который позвонил ему с базы Королевских воздушных сил, пообещав не только вернуться в Лондон для встречи, но и встать на защиту Чарльза в любом случае). Возможно, Ричард даже сейчас готовился к собственной бессонной ночи, чтобы лучше понять, как использовать эту информацию и встать еще ближе к трону. Может быть, Чарльз должен был работать так же много, как Ричард – но не сегодня. Все, что он сделал сегодня, все, что он будет делать в предстоящие дни, будет для того, чтобы он смог бороться за свое право быть королем. Сегодня он должен был признать, что он потеряет как человек. – Спасибо, Бетси, – сказал он. – Спокойной ночи. Он вернулся в свои личные покои, снова позволил камердинеру раздеть себя, съел небрежный ужин из омлета и тоста и налил себе выпить. Затем он встал напротив зеркала в коридоре, – антикварного, с точками ртути на позолоченных изгибах рамы, – и попытался попрактиковаться с выражениями лица. Но все его улыбки были фальшивыми. Забыть о внешности. Что, черт возьми, он скажет? Что ж, мы неплохо повеселились, верно? Как же чудовищно несерьезно. Ты привнес в мою жизнь огромное количество счастья. Смех, дружбу и совершенно прекрасный секс. Спасибо тебе за это. Просто и правдиво, но настолько меньше, чем то, что он чувствовал на самом деле. Не то, чтобы мы не двигались в этом направлении, верно? Без обид. Воинственно. Возможно, близко к тому, как Эрик будет себя вести. И все же несоответствующе. Эрик, я тебя никогда не забуду. Ни одного момента, который я провел с тобой, никогда. Пятьдесят лет спустя я все еще буду помнить, каково было целовать тебя, как звучал твой голос, тот вечер в твоей квартире, когда ты держал меня рядом с собой. Я буду помнить наизусть каждое слово, которое мы сказали друг другу. Я смогу вылепить твое лицо из снега. Несмотря на то, что мы больше никогда друг друга не увидим, ты будешь частью каждого прожитого мною дня. Нет. Лучше не быть настолько откровенным. Это только заставит Эрика отстраниться, а больше всего Чарльз не хотел разрушать их последнюю ночь вместе. Будет ли у них секс? Это сделает боль только сильнее… и все же, Чарльз знал, что если будет какой-то знак, что Эрик хотел этого, они окажутся в постели. Он никогда не упустит шанс побыть с Эриком в последний раз. Ровно в назначенный час он услышал сигнальный звук входной двери, шаги Эрика на ступенях. Чарльз выгнал собак из комнаты, все время шепча: «Ты привнес в мою жизнь огромное количество счастья. Ты привнес в мою жизнь огромное количество счастья». Он должен был сделать это правильно, сказать это легко. Он так сильно хотел, чтобы это прошло хорошо. Когда дверь открылась, он повернулся, чтобы увидеть Эрика, стоящего на пороге, уже снимающего свое пальто, тихого и напряженного, как всегда в черной водолазке и синих джинсах. Чарльз был удивлен тем, как легко ему удалось сказать: – Ты смог прийти. Хорошо, что мы… Эрик пересек комнату несколькими мягкими шагами и втянул Чарльза в поцелуй, глубокий и отчаянно тягучий. Сначала Чарльз чуть не начал сопротивляться – не поцелую, но прилившей волне чувств, которая грозила выбить из него дух, – но он не мог сопротивляться этому. Он обхватил шею Эрика руками и вернул поцелуй так же страстно. Объятие длилось и не заканчивалось. В конце концов их губы разомкнулись. Когда Эрик сделал глубокий вздох, Чарльз прошептал: – Я так рад, что ты это сделал. Если бы ты вел себя формально или неловко… я не хотел, чтобы сегодняшняя ночь была для нас неловкой, когда мы прощаемся… Рука Эрика обхватила сторону лица Чарльза. Взгляд его бледных голубых глаз был напряженным, когда он сказал: – Это не прощание. – Но… – Чарльз понял, что запутался, неуверенный в том, что делать. – Ты же понимаешь, что мы должны… – Нет. Я не должен. – Мы не сможем хранить это в секрете, – мысль о том, что Эрик тоже не хотел уходить – она расколола сердце Чарльза, но не изменила фактов. – Не имеет значения, что мы сделаем. Пресса обнаружит тебя в течение нескольких дней. – Мы не позволим им обнаружить меня, – сказал Эрик. – Мы скажем им. – Скажем им? – ужасающая смесь надежды и боли окатила Чарльза, сделала его практически неспособным даже подумать о правильных словах, что уж говорить о том, чтобы сказать их вслух. – Эрик, нет. Ты не понимаешь. Как только пресса узнает твое имя, они набросятся на тебя со всех сторон. Они разобьют лагерь напротив твоей квартиры. Они окружат твой офис. Взломают твой телефон, электронную почту. У тебя больше не будет никакой личной жизни. Ни секунды покоя. Они… они разрушат твою жизнь. Эрик пожал плечами. Выражение его лица было странным: напряженным, практически свирепым, но немного потерянным. – Да. Если мир обнаружит, что мы вместе, то моя жизнь разрушена. Но моя жизнь будет разрушена, если я потеряю тебя. Так что я в любом случае остаюсь ни с чем. – Прекрати это. Прекрати, – Чарльз ощутимо толкнул Эрик назад, едва сохраняя контроль. Он приготовил себя к тому, чтобы преодолеть потерю, а не надежду, но надежда была в тысячу раз ужасней. – Этого не будет. Неужели ты не понимаешь? Это самая худшая вещь, которую я могу с тобой сделать, если соглашусь на это. – Ты здесь тот, кто не понимает. – Эрик… – Я люблю тебя. Это выбило воздух из легких Чарльза, выдавило звук из его горла. Все, что Чарльз мог делать – это просто смотреть на Эрика, когда тот сделал шаг вперед. – Я никогда не хотел влюбляться ни в тебя, ни в кого-либо еще, – Эрик провел рукой по волосам Чарльза. Его взгляд обратился назад, в самого себя, словно он впервые оформлял свои мысли в слова. – Никто не подбирался ко мне так близко. Никто и никогда. И никто и никогда не сможет подобраться ко мне так близко еще раз. Ты – единственный, кого я когда-либо мог полюбить, единственный во всем мире. Я не могу изменить это сейчас. Это уже произошло. Я знаю, что если я уйду от тебя сегодня, то проведу остаток своей жизни… расколотым надвое. Нуждаясь в тебе. Так что я никуда не уйду. Чарльз положил руки на грудь Эрика, стараясь восстановить свою уверенность. Было важно не терять голову. Он должен был подумать об Эрике. – Я не могу позволить тебе это сделать. Ты думаешь, что знаешь, каково это будет – пресса, отсутствие приватности, но это не так. – Тогда я научусь, не так ли? Так легко сказать, так трудно жить. Чарльз заставлял себя цепляться за факты, а не то, во что он хотел верить. – Ты возненавидишь это. Со временем, ты возненавидишь и меня. Не имеет значения, как сильно я люблю тебя… ох. Я даже не сказал тебе… Я должен был сказать тебе это сразу же… Но Эрик прервал его коротким поцелуем. – Все в порядке. Я знаю. – Я люблю тебя, – сказал Чарльз снова. Казалось, что только правда была достаточно мощной, чтобы поддержать его. – И потому я не могу сотворить с тобой подобное. – Ты ничего со мной не творишь, – к этой секунде Эрик казался злым, почти яростным, за исключением того, как он держал Чарльза у себя в руках. – Это – моя жизнь, Чарльз. Мой выбор, не твой. Если только… это не осложнит для тебя все слишком сильно? Я просто утяну тебя вниз? – Нет! – это не было тем, на что он рассчитывал, так или иначе. Это не имело ничего общего с такими незначительными сложностями, как пиар, и Эрик должен был понять это. – Я просто стараюсь думать о тебе. Защитить тебя. – Ты не можешь. Уже слишком поздно. Так ли это было? Чарльз совершенно ясно понимал, что в то время как Эрик был невероятно смел в настоящий момент, он понятия не имел о том, какой объем публичного внимания на него выльется. Оно сфокусируется на Эрике и его жизни, с частотой и жаром лазера. Ему удалось выговорить: – Если мы сделаем это… Оно поглотит тебя. Определит твою жизнь так, что ты и представить себе не можешь. Ты будешь окружен вещами, которых ты бы никогда не хотел видеть в своей жизни. – Есть много вещей, которых я никогда не хотел, – резко сказал Эрик. – Но вот он я. Затем он притянул Чарльза к себе для еще одного поцелуя, такого же отчаянного, как первый. Эрик держал его в объятиях так крепко, что Чарльз больше не мог отличить его сердцебиение от своего собственного. Чарльз почувствовал, как его решимость слабеет. Была ли возможность, что Эрик был готов к этому? Что он мог быть любим – любим так сильно, что Эрик был готов пожертвовать ради него всем остальным? Это казалось невозможным. И все же, они жались друг к другу, цеплялись друг за друга, не желая отпускать. В этот раз, когда они оторвались друг от друга, Чарльз прошептал: – О Господи… – Ты знаешь, что мы должны это сделать, – сказал Эрик, каждое его слово – настойчивость. – Ты знаешь, что мы не сможем уйти друг от друга. Не так. Это была песнь сирены, но Чарльз боролся изо всех сил, чтобы не поддаться ей. Он взял руки Эрика в свои и осторожно подобрал слова. – Послушай меня немного, ладно? – А ты перестанешь пытаться разрушить наши жизни? Я уже сказал тебе свое решение. – Я знаю, – Чарльз поцеловал его, одним кратким прикосновением к губам. – Я знаю, и я люблю тебя за это еще больше, чем раньше. Ты никогда не сможешь осознать, что это значит для меня, никогда в жизни. Боже. Я даже слов не могу подобрать. Но пожалуйста, прошу тебя, выслушай меня. Хорошо? Я хочу быть уверенным, что ты обдумал все как следует. Ты должен. Как только все будет сделано, пути назад не будет. – Почему ты отговариваешь меня? – Потому что я люблю тебя достаточно, чтобы отпустить тебя, если это будет правильным поступком. Потому что, если мы это сделаем, то будем связаны друг с другом до конца наших дней, буквально каждое мгновение. Каждое решение, которое мы будем принимать, будет влиять на другого. Это будет как… все равно, что быть женатой парой. Как бы я ни любил тебя, Эрик… ты знаешь, что мы еще не на этой стадии. Выражение свирепости ушло с лица Эрика. В первый раз Чарльз увидел в нем неуверенность, понял, насколько пугающе это было для Эрика. И все же, он стоял на своем: – Я понимаю это, – сказал Эрик, его голос был не громче шепота. – Правда. Но если сейчас или никогда, то я выбираю сейчас. – Сейчас? – Чарльз хотел смеяться и плакать одновременно. – Мы созданы друг для друга, – сказал Эрик так, словно это была самая очевидная и истинная вещь в мире. – Может быть, публика и пресса владеют той твоей частью, что является принцем, но не человеком. Ты – мой, и я не позволю ничему отобрать тебя у меня. Понимал ли Эрик, что ему было необходимо чувствовать себя так, словно против него был весь мир? Чарльз подумал, что если бы он был обычным человеком, ученым или профессором, которым он мог бы быть в другой жизни, Эрик бы сбежал при первом же признаке истинной привязанности. Он бы сбежал в еще одну страну или иную форму одиночества. Но сейчас он был готов бороться за любовь, был готов биться за неё так долго и сильно, сколько потребуется. Мог ли Чарльз быть хотя бы примерно таким же храбрым? – Ты тоже создан для меня, – сказал Чарльз. Страдание, которое он выдерживал последние два дня, рассеивалось, как облака, которые открывали путь солнечному свету. – Я не знаю, что с нами будет после этого, не больше, чем ты. Но я хочу, чтобы мы попытались продолжить этот путь вместе. Я сделаю все правильно для тебя, – подумал Чарльз. – Не имеет значения, что мне придется сделать. Я защищу тебя от худшего, и неважно, сколько это будет стоить. – Значит, вместе. – Да? – Да. Давай сделаем это. Эрик выдохнул с облегчением и изумлением, наверняка не совсем уверенный, что делать дальше. Чарльз просто притянул его в еще одно объятие. В течение какого-то времени они просто держали друг друга, пытаясь восстановить хоть какое-нибудь спокойствие. В конце концов, Эрик отстранился и сказал: – Ты в порядке? – За исключением той части, где весь мир встал с ног на голову, – Чарльз криво улыбнулся Эрику, и тот вернул ему эту улыбку. – Кстати говоря, ты выглядишь ужасно, – Эрик отвел со лба Чарльза упавшие пряди. – Ты спал? – Немного. – Я думаю, последние два дня были непростыми. Чарльз хотел согласиться, но просто не смог. Все, что он мог делать – улыбаться: – На самом деле, что касается этого момента, то это – лучший день в моей жизни. Мягкое выражение в глазах Эрика затем показалась ему мелькнувшим отражением мальчика, которым он когда-то был, еще до всех шрамов. – В моей – тоже. Когда они поцеловались в этот раз, не было мыслей о том, чтобы отстраниться, не было нужды в словах. Они раздели друг друга, на пути к спальне, целуясь и касаясь каждое мгновение, не желая отпускать другого или останавливаться хотя бы на мгновение. Вместе они упали на матрас, обнаженные, переплетенные телами, и Чарльз отдался этому полностью. Завтра он столкнется с последствиями. Завтра мир начнет узнавать, и жизнь Эрика начнет изменяться. Завтра они будут платить по счетам. Но сейчас были только их тела, которые идеально подходили друг к другу. Только то, что они с Эриком чувствовали друг к другу. Тело Эрика над ним, окружая его. Голос Эрика, вскрикивающий от беспомощного удовольствия всякий раз, когда Чарльз двигался. Шепотом озвученные обещания, откровения, и снова и снова, только имя Чарльза. Сегодня Чарльз оставил все мысли о завтра, чтобы заняться любовью, телом и душой, в первый раз в своей жизни.