p i n k s m o k e

В восемь утра спину начинает ломить от жесткого шершавого ковра. Усыпляющее колыбельной теплое дыхание на шее исчезло, и за талию не цепляются небрежно руки, используя в качестве плюшевой игрушки, потому что плед колючий; Хосок заметил это только сейчас, когда Юнги ушел, забрав с собой остатки сонной утренней неги и пропахшие кофеином четыре утра. Разогнуться больно из-за затекших мышц. Хосок недоумевает, как Юнги может вести такой образ жизни, складывая в аккуратные башенки рассыпавшиеся диски, что не привыкли к его размашистым телодвижениям. Глубокий выдох до предела и поза по-турецки, пытаясь выловить в темноте какой-то смысл. Он слышит тихий перестук дождевых капель по крыше, в который раз жалея, что в студиях нет окон. Странно, что по-настоящему мучает только один вопрос: сколько спал Юнги? Два часа? Час? Хотя Хосок больше склоняется к варианту навязчивого и беспокойного сновидения. Юнги, наверное, здесь и не было, а Хосок просто уснул в ожидании. Выходить из полусумрака комнаты в ярко-освещенный коридор больно и не привычно для глаз. Приходится найти выключатель, случайно оцарапав расширившийся зрачок о выделяющуюся на двери табличку «Шуга». Хосока захлестывает ледяной волной неловкость, поднимая со дна угловатые камни, болезненно колющие кожу. Вспоминать свое вчерашнее поведение так и вовсе невыносимо, ненавидя себя за противоречивые перепады настроения. С Юнги встречаться не хочется еще как минимум неделю, просто мысленно пожелав удачи с написанием треков. И даже если снова истерика – это не его дело. Так ведь? Лучше засунуть человеческие чувства в глубокий узкий проход и пытаться удержать равновесие, шлепая ладонями по стене, каждый раз, когда на горизонте появляется рыжая макушка Мин Юнги, но зато не ловить на себе настороженные взгляды окружающих. Слишком прыткая забота со стороны новичка-танцора – тоже минус. Минус, который продолжит тянуть вниз, увеличиваясь в размерах со скоростью геометрической прогрессии, умножаясь на нечетное число, не давая стать положительным. Хосок останавливается возле зала для практик, мнется с ноги на ногу, оттаптывая носки кроссовок, и наконец, заходит, задержав дыхание. Хореографа нет, он придет только к девяти, ни раньше, ни позже, только у широкого зеркала сидит растягивающийся парень, согнувшись пополам настолько сильно, что Хосок морщится, чувствуя, как неприятно тянет мышцы. Сам он деревянный, и на шпагат вряд ли когда-нибудь сядет. А парень продолжает пугать своей гибкостью, с легкостью раздвигая ноги в поперечном и не доставая до пола всего сантиметр. Его миленькое личико кажется совсем безмятежным, будто связки и не растягивают, как резину, а со спины спадает свободная футболка, обнажая бронзовую кожу. Хосок хмыкает, вспоминая собственный худощавый живот без намека на кубики пресса и точно нездорового цвета кожу. Парень замечает его только когда он проходит через весь зал к любимому углу рядом с колонками и с грохотом падает на пол, включая в сеть телефон. - О! – парень удивленно охает и ловко вскакивает на ноги; Хосок подмечает, что он казался ему выше. Что ж, хотя бы какое-то преимущество. - Да-да, привет, я тут уже как пять минут околачиваюсь, - он тихо включает любимую песню и облокачивается на колонки, прикрыв веки. - Прости, не заметил. Я Чимин, а ты… Просто раньше тебя не видел, - Чимин явно теряется и нервно смеется, ощущая окутавшее его облако неловкости и слишком очевидные флюиды пофигизма, исходящие от новичка. - Хосок. В принципе, все, что тебе нужно знать. На этом разговор заканчивается, так и не успев начаться. Где-то через четверть часа и половину любимого плейлиста приходит хореограф. Хосок тренируется усердно и внимательно, стараясь учесть даже наклон пальца и количество сантиметров в шагах. Они разучивают какой-то известный кавер для подтанцовки, в которой Хосоку все равно не светит участвовать, и дело тут не в опыте, а в длительности пребывания в компании. Поэтому через час становится скучно и тоскливо, хочется быть более свободным в выборе танца, фристайлить в пустом зале с включенными на всю мощность колонками, когда каждый бас отдается в груди, и сочинять движения самому, составляя танец из эмоций прошлого, собирая по кусочку собственную историю. Но Хосок не глупый, он понимает, что без помощи компании в люди не пробиться. Продолжает подражать автоматическим движениям хореографа, вспоминая оставленную танцевальную студию в Кванджу. В погоне за мечтой он оставил друзей. Пусть и продолжает лайкать их видео на youtube. Иногда комментирует чем-то вроде «я скучаю» обязательно с грустной рожицей в конце и редко получает ответ. В зале восемь танцоров, включая Хосока, который стоит где-то сзади и старается не выделяться. Он лажает практически на каждом движении, потому что не привык так быстро и много, завидуя Чимину, который почти не ошибается и светит безупречным прессом, и не признавая черноту собственных эмоций. «Почему я все это делаю», возвращаясь к тому, с чего начал. После окончания практики все идут вместе обедать и приглашают Хосока тоже, но тот отказывается, вежливо улыбнувшись и поблагодарив. Пока у него настороженное отношение к каждому и тяжелый взгляд на поступки, надо привыкнуть, чтобы ослабли веревки, а пока лучше держаться поодаль и улыбаться, чтобы не болтать слишком много, выливая бессмысленную воду в пространство, из-за неловкости. Практика важней; не четыре по шестьдесят, а восемь, беспрерывно оттачивая одно движение. Хосок почти сдается через час, желая выйти в окно из-за неспособности тела запомнить последовательность. В тренировочном зале окна высокие и длинные, открытые на верхнее проветривание и запотевшие от накаленного воздуха внутри, превышающего норму. Он обессилено проводит рукой по мокрому стеклу, собирая влагу на ладони и прислоняя к разгоряченному лицу. Тяжело дышит, думая, что при движении усталость чувствуется не так явно, как при бездействии. Воздух попадает в легкие с трудом. А за окном идет дождь. Не прекращается с утра и через неделю, редкими каплями разбиваясь в лужах, людских вздохах и печальных взглядах сквозь водные разводы. Остается только закрыть глаза и внимать успокаивающему ритму, словно россыпью клавишных по крыше. Кажется, что время замедляется, а то и вовсе останавливается, уменьшая потребность в кислороде. Хосок чувствует, как в груди отчаянно бьется сердце, отдаваясь басами в горле и до сих пор не сбиваясь. Он вспоминает, что привело его в Сеул. Прежнюю жизнь в Кванджу описать положительно нельзя, но и плохой не назовешь. У него были друзья, любящие родители, танцы и… свобода. Которой критически не хватает сейчас. Раньше казалось, что ограничивают материальные и физические возможности, поэтому за мечтой слепо рвался в Сеул, где с дверей слетают все замки, разъедая даже многолетнюю ржавчину, разбивая железо о сталь. Однако оказалось, что Сеул – безразмерная заманчивая клетка. Он заманивает яркими огнями и неограниченными возможностями, обещая парить, когда на самом деле трудно найти силы для того, чтобы ползти. Оставить семью было бесчеловечно? Забыть друзей – эгоистично? Бросить все собственноручно созданные проекты ради затягивающей неизвестности и безмятежной жизни – глупо? Люди очень умело интерпретируют чужие мысли на свой лад. Сеул действительно затуманил сознание Хосоку, но он не собирается падать перед ним на колени и дрожать из-за навалившегося на плечи груза. Хосок обещал себе выбраться из любой сточной ямы. Чужое присутствие распознается только когда, задремав, голова безвольно опускается на бережно подставленное плечо, в нос ударяет стойкий запах кофеина и качественной кожи, сон пропадает с первым вдохом. Юнги облизывает неловко губы и смотрит перед собой, стараясь не бегать взглядом. Его видно только в профиль, со спадающей на подведенные глаза рыжей лохматой челкой, слишком длинной и выжженной на концах. Хосок щурит глаза от яркого света и невольно улыбается, благодаря за подставленное вовремя плечо. - Прости, что запачкал слюнями куртку, она, наверно, дорогая… - но все равно бесстыдно язвит, вуалируя истинные мысли за ядом. - Я сам виноват, что уж тут поделаешь. Лежи, - Юнги все еще не поворачивает головы, сжимая пальцы на коленках и стараясь придать взгляду толику высокомерия, хотя получается широко раскрыв глаза, нахмурившись и в потолок. Хосок подмечает, что лежать на плече Юнги неожиданно уютно, без затекшей шеи и зажатых нервов. Он позволяет себе расслабиться, вслушиваясь в звуки дождя за окном, постепенно засыпая. - Эй, уже около полуночи, может, спать пойдешь? Ты в общежитии живешь? Проводить? – Юнги решается обернуться, когда не получает ответа ни на один из вопросов, оставив их бесцельно висеть в воздухе бесцветной дымкой. Хосок спит. А Юнги наблюдает, прорисовывая по контуру лица невидимые линии, чувствуя себя нарушителем чужого спокойствия. Разве не неприлично наблюдать за спящими людьми? Поспешно отводит взгляд. Этой ночью он понимает, что не один работает целыми днями, бьясь головой в неизвестность, указывая пальцем в небо и надеясь на снисходительность окружающих. Есть и другие люди, которых раньше отказывался воспринимать, запираясь в одиночной студии, позволяя периодически вторгаться в свой мир только Чонгуку, который не любит лезть не в свои дела. Один из этих людей настолько близко, что Юнги неосознанно начинает пересчитывать густые ресницы, но и в таком же размере далеко, поэтому дотронуться до растрепавшихся волос не рискует. Юнги закрывает глаза и пытается уснуть. Только сегодня его мучает бессонница. Горизонт окрашивается в темно-фиолетовый и розовый цвета, ровно по границе между небом и землей – синим, а выше, кляксами, плывут пепельно-пурпурные облака. Красочное вечернее полотно окутывает утихомирившийся на время город бледной дымкой, на крыши стеклянных офисных зданий и модернизированных жилых домов опускается нежно-розовый покров, словно легким слоем пыли скрыв от чужих глаз. Вечер кажется безветренным, но челку все равно беспорядочно сдувает на глаза, спутывая пряди в маленькие узелки. Юнги щурится от холодных потоков воздуха, попадающих в глаза, и смахивает чересчур длинную челку. Давно пора в парикмахерскую. Но их со стилистами график не совпадает. Свобода ощущается в прохладе металлических перил, ограждающих крышу по периметру. Пальцы сковывает и сушит кожу, но сожалений нет, потому что можно вдохнуть полной грудью, не ожидая никакого подвоха. Юнги любит эту крышу, так как здесь достаточно высоко, чтобы розоватая дымка скрыла в своей глубине, и при этом открывался панорамный обзор на Сеул. На снующие по дорогам машины с редкими желтыми пятнами на крышах, – такси – на вечно спешащую куда-то толпу людей-муравьев. Наверное, хотят побыстрее скрыться в своем многоэтажном муравейнике. А над головой иногда пролетают птицы – чайки, направляющиеся, наверное, туда, откуда дует северный ветер – к морю. Каждый раз Юнги удивляется, как они осмеливаются подниматься так высоко и лениво планируют на пологие крыши, посидят немного, оглядятся, посмотрят умным и серьезным взглядом, чуть склонив голову набок, будто пытаясь сообщить что-то важное, и снова взмахивают широкими крыльями, продолжая прерванный путь. Он бы, наверное, так не смог. Слишком велик риск растерять воздушные перья, держащие ближе к пепельно-пурпурным облакам. На высоте двадцати этажей голова приятно кружится, но не от количества метров под собой, а от тлеющей между пальцами сигареты. Юнги курит медленно и лениво, позволяя ветру сжечь половину, оставив напоследок только самые горькие смеси – до фильтра. Когда заканчивается первая, он достает вторую. За углом, прислонившись к бетонной стене, безвольно стоит Хосок. Он вроде как не прячется, но и выходить не хочет, потому что кажется, будто нарушит чужое спокойствие; он не знал, что эта крыша открыта ими обоими для одинаковой цели. Освобождение. Только одним чуть раньше, вторым – позже, однако все также случайно и неожиданно. То же самое ощущение, когда внезапно нащупываешь в кармане старого пальто завалявшиеся лишние монетки или помятые купюры на дне глубокой сумки в складках подкладки. А приходы сюда можно сравнить с глотком холодного виски с раннего утра. Пьянит и будоражит, покрывая мурашками кожу от обжигающей теплоты внутри. Хосок уже даже не боится побеспокоить – не хочет. Его легкий шарф развевается на чистом вечернем ветру, порой залепляя глаза мелкой сеткой, будто запрещая смотреть на профиль Юнги слишком долго. Сухие губы саднит от треснувшей кожи и открывшихся ранок, но Хосок упорно их облизывает, не имея силы воли отвести взгляд от маленьких и аккуратных губ Юнги, в которые тот помещает конец фильтра, глубоко затягиваясь и, чуть приоткрыв, выдыхая белесые струи. Хватает сил только моргнуть и перевести взгляд на витиеватые переплетения дыма, отходящие от сигареты; они бледно-синие и напоминают разветвленные венки ручейков. Только Хосоку чудятся розовые веревки, путающиеся друг с другом, связывающиеся в двойные узлы, и сжимается что-то в груди, будто за концы затягивают шнуровку. Иллюзия пропадает со стряхиваемым на перила пеплом и падающим в никуда бесполезным окурком. Изящный танец синих и розовых переплетений заканчивается, так и не успев начаться. Хосок, сам толком не понимая смысла, скрывается за еще одним углом, вжимаясь в стенку и задерживая дыхание, заменяя гулким стуком сердца о ребра. Юнги тихо покидает крышу, щелкая тяжелой дверью. Сеул успевает погрузиться в ночную тьму, а отдышаться еще трудно, каждый вдох – будто лезвием по гортани. Внизу шумит толпа, и ревут спортивные автомобили, на громадных табло беззвучно мелькают рекламные ролики. Медленно, стараясь не споткнуться, Хосок подходит к месту, где стоял Юнги. Горизонт уже покрылся темно-синим, стерев все нежно-розовые оттенки и спрятав пурпурные облака. Хосок смотрит неотрывно вдаль и мысленно прорисовывает очертания одиноко разглядывающего линию горизонта Юнги. Пытается в деталях воспроизвести чуть приоткрытые губы, задумчивый взгляд и тонкие пальцы с зажатой между сигаретой. Ветер утихает внезапно и безмолвно, оставив после себя только тихое шипение, будто просьбу соблюдать тишину. Хосок наклоняется к перилам и сдувает оставшийся пепел, как дети сдувают семена с одуванчика. Через несколько минут становится слишком холодно. Приходится уйти.