p i n k s m o k e

Начинаются ВИП-вечеринки всегда очень прилично: со сладким вином, тающим на кончике языка, светскими беседами о ежедневной рутине и работе, ни в коем случае не затрагивая личную жизнь или, не дай бог, переходя на личности. Но уже спустя пару часов, до этого искусно, до последней прядки, уложенные волосы, превращаются в со вкусом перемешанную недоваренную лапшу быстрого приготовления, в которой странным образом оказались чьи-то проворные пальцы. Сладковатый привкус заменяется горькой и терпкой текилой, а губы разъедает лимонный сок, перемешанный с крупинками соли. К полуночи в кабинки туалетов лучше не заглядывать. В это время кто-то совсем в стельку будет обязательно норовить с танцпола перебраться на миниатюрную сцену со стоящим посередине микрофоном, который организаторов давно тактично просили убрать, но кто ж послушал. Зато теперь есть возможность наслаждаться прекрасным с долей пьяной хрипотцы пением, заливающимся в уши, словно похмельная блевота с утра пораньше. Иногда многострадальную сцену оккупируют целыми компаниями, устраивая хор далеко не мальчиков-зайчиков, а стада-прокуренных-интеллигентных-алкоголиков с обязательной подтанцовкой на заднем плане, чаще всего представляющую из себя жалкую пародию на вокинг с хаотично выбрасываемыми в разные стороны руками и явным старанием не потерять равновесие, которое уже давно забило на беспомощно барахтающееся в воздухе существо. Но не все так плохо, ведь, когда пьяны все, стесняться совершенно нечего. К тому же, вероятность того, что кто-либо из присутствовавших на интеллигентной попойке (см. деградации общества) распустит слухи о произошедшем, давно ушла в минус и о времени возвращения не сообщила. Правда, бывает, она заглядывает на огонек, и тогда пострадавшему становится ни капельки не весело и вообще он теперь пожизненный трезвенник, которого на этом свете больше никогда и никто не видел. О таком молчат, не рискуя даже перешептываться, ведь никому не хочется испытать на себе судьбу отшельника общества. Слухи утихают быстро, заменяясь новой, более мощной волной негатива и желчи, но свидетели предыдущих скандалов, на самом деле, никогда их не забывают; все только делают вид, подстраиваясь под общественное мнение, стараясь слиться с антуражем. Пора уже давно признаться хотя бы самим себе, что думают только об одной персоне, имя у которой легкое, приятное на слух, но до ужаса зыбкое, с непрощупанной почвой – «Я». Таких горе-философов, размышляющих о неизведанных глубинах людского сознания, стадном эффекте и эгоизме, который уже испаряется в воздух вместе с алкоголем, потом и еще хрен пойми чем, можно найти за барной стойкой. Они вяло машут бармену, чтобы повторил, прося не смешивать безумный коктейль, напичканный чем-то ядерным, а подать чистый виски, желательно побольше, совершенно не обращая внимания на неодобрительные, но с долей сочувствия взгляды видавшего виды бармена. Ему-то какое дело, главное, что платят. - Еще виски со льдом, - Чонгук обычно не посещает святое святых великих философов с последней стадией алкоголизма, но сегодня особый случай, требующий таких крайностей. В общем, за стойкой он сидит еще с самого начала вечера, беспощадно отдав Юнги в лапы к Сокджину и Намджуну. – Не разбавляй, ты, ирод! – Чонгук икает. А потом снова, и еще несколько раз, прежде чем произносит фразу полностью. Ему все равно разбавляют, потому что видавшему виды бармену все же жаль мальца, рано тому в постоянные клиенты записываться. - Тебе сообщение, - милое оповещение из катока настолько милое, что этот невписывающийся в общую атмосферу звук слышен даже сквозь оглушающие басы и нечленораздельный людской ор, а еще выдающий возраст Чонгука и его правое полушарие, забитое пряничными пони с радужными фантазиями о вечной любви и прочей розовой херней, с потрохами. Сообщение не первое, не последнее и логично, что от Тэхена, которого Чонгук тактично игнорировал весь день, занимаясь самобичеванием и рефлексированием. В этот раз совесть трехэтажно матерится, грозя размозжить чонгукову голову, если тот не ответит или хотя бы не прочитает то, что написал Тэхен. Пальцы, как ни странно, не дрожат и точно попадают по нужным буквам с первого раза, как не получается даже в трезвом состоянии. Просто Чонгук не настолько пьян, чтобы потерять связь с реальностью, он только икает, послушно проглатывая каждую судорогу и снова прикладываясь к полупустому стакану. «Чонгук, а ты часом не охуел?! Я, конечно, все понимаю, что ты с Юнги весь день возился, не до меня было, но сейчас что? Ты остался на это дешевое бухалово, когда обещал мне завязать со всей этой мутью, выпивкой и развратом?! Чон Чонгук, охуевший в край, ты мудак!» Не очень приятно читать горестную тираду о несправедливости жизни от своего вроде как парня, к которому Чонгук, согласен, в последнее время относится как к пустому месту, даже в соц. сети аватарка Тэхена опустилась в списке друзей на человека ниже. А все из-за чего? Из-за появившегося в жизни Юнги дофига заботливого и внимательного Хосока, который сейчас, к слову, сосется на танцполе с какой-то бабой и которому совершенно похуй на вышеупомянутого Юнги. «Иди нахуй», - первый ответ за последние полдня. Правда Чонгук не со зла, он думал, что каким-то магическим способом с явной помощью пыльцы феи отправляет это простое для понимания послание Хосоку. «Уже иду», - Тэхен не заставляет себя долго ждать, огорошивая двумя еще более простыми словами. Чонгук даже немного трезвеет, перечитывая незамысловатые фразы и пытаясь найти в них какой-то потаенный смысл. Не находит. Потому что Тэхен всегда прямолинеен, как чертовы параллели, он ведь действительно уже идет. На хуй. К Чонгуку. А почему нет? Давно пройденный сценарий, отыгранный в разных локациях несколькими дублями. Эффектное появление Тэхена не заставляет себя долго ждать: он пробивается через охрану, крича что-то про то, что выебал здесь половину зала и вообще он только на секундочку, вправить одному дебилу мозги. В итоге кто-то его все же узнает и пропускает или не узнает, трудно сказать по мутному взгляду сквозь пьяную пелену и неопределенному кивку. Тэхен вырастает перед Чонгуком в тот момент, когда последний залпом допивает очередную порцию виски, опасно покачиваясь на высоком стуле. Тэхен вроде бы даже не против, чтобы Чонгука качнуло сильнее, и он вмазался в провонявший подошвой лакированный пол. Хотя нет, ему слишком жаль его детское личико. - О, ты пришел, - гыгыкает Чонгук, расплываясь в широкой безумной улыбке, от которой передергивает, не потому, что мелкий перебрал, а потому, что в ней проскальзывает что-то сумасшедшее, как и во взгляде. Видно, что Чонгуку плохо, настолько, что уже надоело вновь собирать и склеивать отколовшиеся от него кусочки, хочется напиться настолько, чтобы со спаивающим барменом после встретиться на железном столе в морге, чтобы тот распотрошил его тело, вытащив сердце и вырезав оттуда кусок под названием Мин Юнги. Чонгук правда хочет отдаться Тэхену полностью, полюбить его всем своим существом, а не только какой-то покореженной частью, ответить сполна на все ласки и сообщения, посылаемые в какао каждые пять минут. Но он не может. Бесконечно пытается, но не двигается с мертвой точки, чувствуя себя хомячком, бегущим в колесе на огромной скорости, а смысла – ноль. - За что ты так со мной, Чонгуки, - действительно. За что? Чонгук не знает и вообще на глаза наворачиваются слезы при виде обессилено опустившихся тэхеновых рук и тихого усталого вздоха или это алкоголь уже обратно вытекать начал – Чонгук без понятия. Он потерялся, кажется. А потом снова нашелся в тэхеновых теплых объятиях, уткнувшись носом в мягкое плечо. Вроде как он сам протянул к нему руки. Уже и не вспомнить. Тэхен нежно гладит по волосам, успокаивающе шепча что-то на ухо, шелестом голоса погружая Чонгука в сон. А потом он вдруг разбирает: - Хончоль уже полчаса трахает тебя во всех позах камасутры взглядом. Ты меня бесишь, Чон Чонгук, как можно быть таким растерянным невинным котенком – извращенцы на каждом шагу, и я не исключение, между прочим. Вот ты сидишь сейчас у меня на коленях, прижавшись и уткнувшись холодным носиком в шею, а я представляю, как ты всаживаешь мне прямо на этой барной стойке… У Чонгука холодеет спина и сразу же туман в голове рассеивается. Чертов Ким Тэхен, не нужно было вслушиваться в его бормотание. Момент, когда они покидают зал и оказываются в тесной кабинке туалета, Чонгук удачно пропускает, ощущая только тяжелое тэхеново дыхание на своих губах и острые коленки, сквозь рваные джинсы врезающиеся между ног. Наказывать Тэхен не умеет, скорее, только метит, будто говоря: он – мой. От спертого воздуха и тесноты кружится голова, катастрофически не хватает кислорода; Чонгук судорожно дышит, откидываясь на прохладную плитку стены и цепляясь за тэхеновы плечи, стараясь не скользить подошвами по скользкому полу. Тэхен прекрасно понимает, что пьяного Чонгука можно развести на что угодно, хоть нагнуть прямо здесь и сейчас, не церемонясь на прелюдия. Но он слишком дорожит мелким, чтобы так поступать, когда тот смотрит совершенно беспомощно из-под ресниц и старается устоять на ногах, несмотря на предательски подкашивающиеся колени. Тэхена плющит и ломает изнутри от этой слишком откровенной картины. Чонгуку все еще хочется вмазать за его поведение и вообще закатить истерику, обидеться, как девчонка, и не общаться неделю. Но больше хочется самого Чонгука. Когда Чонгук уже готов съехать на грязный пол, растекшись безвольной лужицей, его подхватывают под бедра, намертво приковывая к стене и все же фиксируя на всякий случай коленом между ног. Тэхен опирается руками о плитку по бокам от Чонгука, приближаясь медленно, изучая его лицо, словно в первый раз, смотря зачарованно, хищно. У Чонгука в очередной раз перехватывает дыхание – Тэхен похож на зверя, готовящегося напасть на добычу. Однако вместо жестокой расправы, он всего лишь целует. Неожиданно мягко, сминая влажные чонгуковы губы, пробуя на вкус, чтобы после дать волю клыкам и больно прикусить нижнюю, вырывая сдавленный вздох. Тэхену нравится играться с Чонгуком, нравится смотреть на его опухшие и потрескавшиеся от долгих поцелуев губы, нравится слушать влажные тихие стоны. Кажется, Тэхен сдуру приобрел новый фетиш, в очередной раз погружая себя в беспросветную тьму жопы. Он проглатывает очередной чонгуков всхлип, останавливая собачку молнии на полпути. Что-то щелкает в голове. Тэхен не хочет, чтобы Чонгук сегодня прикасался к нему, он хочет сделать все сам. - Тэ… Тэхен, ты чего? – Чонгук глубоко дышит, обдавая старшего запахом терпкого алкоголя и окончательно кружа ему голову. - Тихо, - шипит Тэхен на ухо, снова возвращаясь к расстегиванию замка, попутно вытаскивая из кармашков ремень. – Не дергайся. Руки заламываются за спину, соприкасаясь с холодной стеной; запястья неприятно трутся о грубую кожу ремня, натирая где-то в области костяшек. Чонгук не совсем понимает, что происходит: почему любое движение руками сопровождается резкой болью, почему ему запрещено прикасаться к себе или Тэхену, почему последний стоит перед ним на коленях и как он там оказался. А Тэхен лишь ухмыляется, смотря снизу вверх, не отводя взгляда даже тогда, когда его губы касаются головки, резко обдавая горячим дыханием, из-за услышанного чонгукова выдоха, в последний момент сорвавшегося на мелодичный стон. Тэхен не спешит, медленно проводя языком по всей длине, размазывая обильно выделившуюся смазку. А для Чонгука это – пытка, если бы не связанные руки, он бы уже давно грубо схватил Тэхена за волосы и заставил бы отсосать по-человечески. Старший видит напряженный затуманенный взгляд младшего, чувствует попытки того двигать бедрами и ему это не нравится. Тэхен отрывается от своего увлеченного занятия, поднимаясь с колен. - Нет, так не пойдет, Чонгуки, - он отвязывает с пояса бандану, складывая ее пополам, и закрывает Чонгуку глаза, игнорируя недовольное мычание. – Ш-ш-ш… - одаривая нежным поцелуем, успокаивая. Несколько секунд Чонгук не чувствует ничего, только как горячий воздух липнет к влажной коже и бьется собственное сердце, а потом у него резко заканчивается кислород в легких, вырываясь последними крупицами продолжительным звонким стоном. Тэхен наконец берет в рот, да еще и на всю длину, двигаясь плавно и глубоко, с наслаждением наблюдая за тем, как Чонгук мечется, пытаясь предпринять хоть что-нибудь, но напираясь на преграду в виде тэхеновых рук, крепко сжавшихся на его бедрах. Чонгук не может видеть и контролировать темп, но он слышит. Прекрасно слышит, как Тэхен смачно обсасывает его член, словно излюбленный чупа-чупс, влажно хлюпая из-за большого количества слюны и смазки. Чонгук даже может представить, как от головки к тэхеновым раскрасневшимся губам тянется тонкая ниточка, которую Тэхен поспешно слизывает, задевая языком чувствительный орган. От мелькающих в темноте картинок, любезно подкинутых извращенным сознанием, становится совсем жарко; хочется стянуть с себя неприятно липнущую к разгоряченной коже футболку и прижаться всем телом к холодной плитке, но Чонгук слишком беспомощен. Он может только сжать зубы на воротнике, оттягивая влажную ткань и откидывая голову назад, подавляя бесчисленные стоны сжатыми челюстями на пару с грудным рыком. - Я хочу слышать твой голос, Чонгуки, - от вибрации тэхенова голоса становится совсем дурно. – Хочешь, чтобы я продолжил? Просто попроси. Внезапно слишком холодно, слишком пусто, из-за чего хочется жалобно хныкать, поддаваясь на провокации. Чонгук сам не понимает, как ему еще удается ворочать пересохшим языком: - Тэхен… пожалуйста, Тэхен, не останавливайся, - просить дважды не приходится, горячий тэхенов рот снова находит свое место на чонгуковом члене, теперь двигаясь в каком-то совершенно безумном темпе: то долбясь в глотку так, что слезы на глазах выступают, то замедляясь и переходя на рваные толчки, случайно задевая нежную кожу зубами, доводя Чонгука до исступления. До совершенного непонимания ситуации. Он все еще не может видеть, только до ярких вспышек перед глазами жмуриться и чувствовать. Бесконечно чувствовать заполнившего его всего Тэхена. Чонгук даже перестает вслушиваться в посторонние шаги за дверью кабинки, беспокоясь о том, что кто-нибудь зайдет по нужде и ненароком услышит. Он просто отключается от реальности, срывая голос на последних глубоких толчках. Кончает, даже ни разу не прикоснувшись к себе руками. Отдышаться после крышесносного минета не выходит, потому что рот тут же затыкают мокрым липким поцелуем, пачкая губы в сперме и срывая с глаз повязку. Тэхен позволяет Чонгуку надеть джинсы, аккуратно освободив его руки от тугих узлов ремня, от которых на запястьях остались яркие красные полосы. Он довольно облизывается, незаметно стягивая просторную футболку ниже на бедра, чтобы скрыть темное мокрое пятно, кляксой растекшееся между ног. Не нужно было надевать светлые джинсы. Юнги Хосок потерял еще спустя пять минут после начала вечеринки, зато его нашли старые намджуновы знакомые, оказавшиеся очень даже дружелюбными. Настолько, что Донхек, несмотря на упорные протесты Хосока, все же познакомил его с какой-то моделью, а после смылся со словами: «ты мне еще спасибо скажешь». Однако Хосок в этом сомневался. И дело тут не в том, что девушка оказалась некрасивой или тупой как пробка, нет, она была довольно-таки симпатичная, увлекалась рисованием и дизайном одежды, но при этом совершенно обычная и скучная. Хосок не был готов слушать ее бесконечный треп на протяжении всего вечера, поэтому сдуру предложил пойти потанцевать, а она ведь и не была против. Приторно засмеявшись, сама потащила парня за руку на танцпол. Взгляд Хосока случайно столкнулся с хитрющей рожей Донхека, салютующего ему коктейлем, после снова возвращаясь к увлеченной беседе с какой-то девушкой. Тем временем Хосок уже продумывал план, как по-быстрому и незаметно свалить в темноту, передав ни в чем неповинную девушку в руки к кому-нибудь более заинтересованному в ее персоне, пока она времени не теряла: обвила Хосока за талию, притягивая к себе ближе, чуть ли не сталкивая их лбами. - Ой, прости, - хихикает она, прикрывая рот маленькой ладошкой и откидывая с плеч длинные кудри. - Ничего, - Хосок поспешно отстраняется, нервно ойкнув, когда проворная рука девушки добирается до его пятой точки, смачно сжимая пальцы. Не растерявшись, он выдавливает усмешку, перехватывая руку и перекладывая к себе на плечо, решив воздержаться от комментариев в стиле Донхека, который бы точно оценил, ляпнув что-то вроде: «детка, да ты шалунья». Одна мысль о подобной фразе заставляет желудок сделать двойное сальто. - Ты чего такой напряженный? – придвигаясь еще ближе, украдкой в танце обтираясь бедром о пах Хосока. Ладно, сказать, что ему не понравилось, сильно слукавить, он ведь мужик в конце-то концов, но и особого восторга это ненавязчивое телодвижение не вызвало, наоборот усилило желание сбежать, пока не поздно. Но, видимо, девушка расценила заторможенную реакцию Хосока и нервное облизывание пересохших губ иначе, потому что танцевать в таком же стиле, плавно двигаясь под музыку, продолжила. А Хосок просто попытался не думать, отключить на немного мозговой процесс и позволить алкоголю завладеть телом. Только так можно объяснить его дальнейшие действия, потому что, окончательно растворившись в музыке и алкогольных испарениях, Хосок тоже стал танцевать, загоревшись соблазнительным битом. Самое отвратительное, что в прохождении границ дозволенного тоже должны быть свои меры, которые Хосок удачно посылает на три буквы, когда не отталкивает от себя девушку, потянувшуюся за поцелуем, а наоборот отвечает, даже зарываясь пятерней в мягкие волосы, ощущая исходящий от нее сладковатый карамельный запах. Они целуются долго и мокро, не особо соображая, что происходит, просто ощущая чьи-то губы напротив и рефлекторно обхватывая их своими. У модели блеск тоже сладкий, какой-то ягодный и нет ничего горького, крепкого на вкус. Хосок не привык к такому количеству сладости, он вспоминает Юнги, чье сценическое имя не оправдывает своего носителя, сходящего с ума по крепкому кофе и тяжелым сигаретам на рассвете. Почему так приторно во рту? Хосок искренне не понимает, ведь должно быть горько и солено, чтобы сводило челюсти, но хотелось большего, подобно зависимости. Сейчас хочется только остановиться. И Хосок останавливается, с влажным хлюпаньем отрываясь от девушки, несколько секунд вглядываясь в ее лицо, которое обхватил ладонями. А потом врет что-то про туалет и быстро уходит в неизвестном направлении, в другую сторону от кабинок. К которым, правда, вскоре возвращается, потому что вранье оказалось ложным. Нормально справить нужду у него не выходит. В одной из кабинок кто-то, даже не пытаясь шифроваться, откровенно говоря, трахается, потому что услышанные звуки ну никак не получается списать на что-то другое, разве что кого-то расчленяют, но это вряд ли. У Хосока холодеет спина, когда он улавливает знакомые нотки в непрекращающихся стонах и неразборчивом бормотании. Расчленяют определенно Чонгука, только эта зараза может орать фальцетом, забив на всевозможные меры приличия и нахождение в общественном месте. Куда люди, между прочим, элементарно поссать приходят, а им уже даже этого сделать нельзя спокойно! До боли закусив губу, чтобы не заорать, Хосок быстро заканчивает со своими делами и смывается по-тихому, оставляя парочку наедине друг с другом и унитазами. Возвращаясь обратно в зал, девушку он не находит, на самом деле и не особо горит желанием найти, только совесть слегка оцарапывает изнутри, но это быстро заживет. Хосок находит свободный кожаный диван в дальнем темном углу и устало валится на сиденье, разлегшись сразу на половину. Выпитый алкоголь все же дает о себе знать, хочется спать. Однако заснуть не удается; кто-то со всего размаху садится рядом, придавливая вторую половину дивана всем своим весом, из-за чего Хосок чуть не падает на пол, приподнимается на локтях, держась за побаливающую от духоты и громкой музыки голову. Рядом сидит явно раздраженный чем-то Юнги со сложенными на груди руками, он смотрит перед собой, демонстративно не поворачиваясь в сторону Хосока. - Что-то случилось? – последний невинно хлопает глазами, принимая сидячее положение. Юнги уже было открывает рот, чтобы съязвить, но потом вдруг закрывает, растерянно забегав глазами. Разве у него есть причины злиться на Хосока за то, что он хорошо проводил время с девушкой? Ну потанцевали, поцеловались, на таких вечеринках такое сплошь и рядом, что в этом такого? Почему же так хреново на душе и внутри все кипит от разрывающего гнева? - Нет, - выходит насуплено и угрюмо. - Тогда чего ты? – Хосок хихикает, теребя Юнги за плечо. – С Сокджином не поладили? Или ты злишься, потому что я тебя с ними оставил? Так ты сам пропал куда-то, мог и проследить за мной, раз это было так важно. Действительно. Мог бы. Правда по этому поводу Юнги как-то не беспокоился, наоборот не хотелось, чтобы Хосок оказался в опасной близости с такими типами, как Сокджин. Но тот нашел компашку получше, друзья Намджуна, ну разумеется. Юнги фыркает. - Просто я не люблю такие тусовки. Неуютно здесь, - находится он, чуть расслабляясь, разглядывая свои коленки. На его вялое оправдание Хосок лишь зевает, бесцеремонно облокачиваясь на плечо Юнги. - А я спать хочу. Можно так полежу, - он даже не спрашивает, просто сообщает факт, обнимая руку Юнги, словно плюшевую игрушку и пристраиваясь поудобнее. Юнги замирает. Он, вообще-то, не говорить и не спать пришел. Решение, конечно, было принято под влиянием пятой рюмки текилы, но какой смысл отступать, раз решился. - Нельзя, - Хосок удивленно округляет глаза, поднимая на Юнги непонимающий взгляд, даже не реагируя, когда последний спихивает его со своей руки и валит на мягкую обивку дивана. Хосок слишком в шоке. Он ощущает на своем лице горячее дыхание Юнги, насквозь провонявшего текилой и табаком. - Почему… - пытается начать он, но Юнги перебивает. - Нельзя было целовать ее, - перебивает поцелуем, ярко контрастирующим со сладкими мягкими губами модели. У Юнги губы сухие и соленые, а на языке ощущается долгожданная горечь кофейно-сигаретной смеси. Хосок не хочет задумываться о причинах, и вспомнит ли Юнги обо всем на утро, он просто отвечает, притянув к себе за шею. Отрывисто кусает трескающуюся кожу, слизывая солоноватые капельки спиртного и крови.