p i n k s m o k e

В танцевальном зале мягкая поступь, вновь слишком рано пришедшего Хосока, отдается тихим эхом о ровные стены. Пусть за окном день, в зале все равно сумеречно, из-за испортившейся погоды; жара спала так же быстро, как началась. Грязно-серые тучи затянули небо, грозясь пролиться долгим ливнем на землю, незаметно перерасти в мелкий дождик и беспрерывно накрапывать еще около недели, раздражая мелкими холодными каплями по лицу. Окна открыты нараспашку; в помещение врывается промозглый ветер, проносясь сквозняком по полу, заставляя поежиться из-за оккупировавших тело мурашек. Робко щелкает дверной замок, заточая холодный воздух в зале, не пуская в душный коридор. Хосок смотрит на свое отражение в зеркале: потрепанное, тусклое и трескающееся посередине, мелкими линиями расходясь по сероватой коже. Короткий усталый вздох срывается с обветренных губ, не растрачивая кислород на предварительный вдох. Это не банальная предосенняя грусть, когда неизвестна причина тоскливого состояния. Это истома ожидания и давление сомнений о содеянном. И ведь все было бы нормально, если бы Юнги хотя бы повернулся в его сторону, но их единственная встреча после вечеринки ограничилась ничем. То есть, Юнги, проходя мимо по коридору, даже не заметил Хосока, будучи глубоко погруженным в свои мысли. Хотя кого он обманывает? Все было бы куда хуже, если бы Юнги вел себя как обычно, нарочно выкинув ненужное воспоминание о поцелуе из головы. Незнание дает надежду, но ожидание убивает – медленно и изощренно, пуская кровь глубокими порезами по венам. Смирение равняется самовнушению. Хосок садится на пол около аппаратуры, подтягивая ноги к груди и обнимая под коленями. Даже не напрягается, чтобы закрыть окна, только сжимается все больше, надеясь создать вокруг себя согревающий купол в виде чьих-нибудь объятий. Дверной замок громко щелкает, впуская в полупустой сумеречный зал как всегда энергичного Чимина, искрящегося позитивом. Хосок с грустью вспоминает, что когда-то тоже таким был: вечно счастливым, полным страсти и желания действовать. Чимин ойкает, отскакивая на несколько шагов назад, когда замечает сгорбившегося почти под подоконником Хосока. - Ты меня напугал! Чего там сидишь? – он потирает руки, пытаясь прогнать мурашки, и закрывает окна, запирая бушующий ветер снаружи. – Что-то случилось? Заинтересованно-обеспокоенный взгляд сверху вниз на полные боли щенячьи глаза. Чимин садится рядом на корточки, оглядывая сжавшегося на полу Хосока, который лишь смотрит, широко раскрыв глаза, и отрешенно мотает головой из стороны в сторону. - Ну, ты чего? – он порывисто касается хосокова плеча, почти сразу же отдергивая руку, обжигаясь о ледяную кожу. – Слушай, ты сдурел, что ли, сидеть на полу с открытыми окнами? Теплое время закончилось. На, надень мою толстовку, - параллельно стаскивая с себя согревающую одежду и оставаясь в одной просторной алкоголичке. Хосок растерянно молчит, но любезно предложенную толстовку почему-то принимает, мнет в руках и не решается надеть, пока Чимин не психует, натягивая на него ее самостоятельно, после растирая тепло по рукавам быстрыми короткими движениями, как мама согревает в детстве под одеялом в зимнее время. - Да что с тобой такое, в конце концов, - ворчит Чимин, заставляя хосокову кожу гореть под его прикосновениями. Невольно в голове всплывают воспоминания беспорядочного рваного поцелуя, и его передергивает. - Хватит, я уже согрелся, - хрипит Хосок, сжимая в кулаках мягкую ткань на концах рукавов. – Но… посиди так еще немного, пожалуйста, - зачем-то просит он, поспешно дергая Чимина обратно, когда тот пытается отстраниться. – Так… теплее, - поспешно поясняет, натыкаясь на преграду непонимания. - Ладно, - неуверенно проговаривает Чимин, чуть сильнее прижимая Хосока к себе, даря ему тот купол объятий, которого так не хватало. Он не просит рассказывать о причине хосокова состояния еще раз, позволяя тому решиться самому. И Хосок не сразу, но решается. - Это что-то похожее на одиночество, но не оно. Что-то близкое к тоске, но тоже не то. Душевные терзания, может быть. Знаешь, в таких случаях обычно спрашивают: «в чем дело?», и ты отвечаешь, что ни в чем, не потому, что все действительно в порядке, а потому, что просто не знаешь, как ответить. Не можешь сформулировать мысль или до конца осознать причину. Это примерно то чувство, когда катастрофически не хватает человеческого тепла и трясет от холода в душной комнате. Иногда поднимается температура и начинается озноб, из-за кишащего в голове роя мыслей, который не успокоить ни одной угрозой. Есть навязчивое желание проглотить сразу всю пластинку таблеток, чтобы уж наверняка заглушить головную боль и убить бессонницу, не задумываясь о том, что в итоге убиваешь не отсутствие сна с болезненными кругами под глазами, а себя. Однако при таком состоянии мозг еще работает здраво, ты никогда не выпьешь больше двух пилюль обезболивающего, если не дойдешь до стадии отчаяния. Обычно мало кто доходит. Помучившись неделю-две, отпускает. Это нельзя назвать депрессией, потому что ты все еще следишь за собой, моешь голову вовремя и стираешь белье, натягиваешь непринужденную улыбку на лицо и идешь на работу, общаешься с коллегами и отшучиваешься в компании друзей. Накрывает только в тишине. Она всегда давит на грудную клетку, грозя проломить ребра, как при дефибрилляции сердца, увы, оказавшихся поблизости людей может ударить волной тока, проходящей через человека: взгляд, полный тоски; серовато-бледная кожа, почти просвечивающая на свету; заплаканные красные глаза и вздутые вены на руках. Все это молниеносной волной разносится по нервным окончаниям, вызывая судороги колющей боли. Что-то гложет изнутри, будто поедая чайной ложечкой на завтрак. Если прислушаться, можно услышать приглушенный хруст и срывающийся надламывающийся голос. Так ломаются люди. Все еще в ожидании чего-то, прокисая в собственной жиже сомнений и сожалений. Это совсем не весело, когда понимаешь, что ожидал слишком многого, в итоге получая ничего. Что-то клинит и зависает. Так теряются люди. Иногда, в детстве, при безобидной игре в прятки, такое случается. Знаешь? – Хосок поворачивается к Чимину, кончики его губ еле заметно дергаются, но в глазах – пустота. Чимин не находит ничего лучше, чем прижать к себе еще крепче и прошептать бессмысленные, но вдыхающие надежду слова: - Все будет хорошо. - Через одну-две недели отпустит, - подтверждает Хосок, комкая в руках мягкую свободную толстовку. Он случайно задевает рукавом руку Чимина, раздражая тканью кожу, замечая выступившие мурашки. – Прости. - Ты бьешься током. После окончания изнурительной тренировки Хосоку не хочется никуда идти от слова совсем. Но Чимин все равно зовет погулять с остальными ребятами, попутно натягивая слишком узкие джинсы на потные ноги и тихо матерясь. В этот момент Хосок понимает, что до этого ни разу не ходил с их компанией, учитывая, что страдает с ними одной участью трейни уже около месяца, и пора бы начинать втираться к будущим айдолам в доверие. Передвигать любыми конечностями все еще лениво, а каждый шаг ступни воспринимают острой ноющей болью, окончательно стаптываясь в землю, но почему-то Хосок соглашается. А Чимин радостно прыгает по раздевалке, набрасываясь на шею с объятиями. Видимо, он тут местный заводила. Они выходят из танцевального зала еще через полчаса, шумной компанией проносясь по узким коридорам; все парни, не затыкаясь, шутят и гогочут во весь голос, обсуждают новые хореографии. Сначала Хосоку непривычно, неуютно в знакомой, но совершенно новой компании, а потом он осваивается, тоже начинает дурачиться, вклиниваясь в чужой разговор, только держась все время поближе к Чимину. И в какой-то момент образ Юнги вылетает из головы, становится намного легче, будто убрали с затылка кипу толстых томов, вдавливающих в землю. И почему он раньше не ходил так гулять? А… потому что спешил к Юнги. К Юнги, который уже почти неделю не вылезает из собственной студии, даже не отрываясь на Чонгука, сам делает себе кофе и пишет, где бы он ни был, Юнги пишет тексты. Он стал похожим на сонного медведя перед зимней спячкой с красными от непрерываемой работы глазами, воодушевленно смотрящими по сторонам, и каким-то безумным оскалом. У Юнги долгожданное вдохновение. У Хосока жалкие попытки выбраться из ямы, в которую упал, пока вытаскивал Юнги. А потом он видит его. Практически у самого выхода из компании: растрепанного и уставшего, с картонным стаканчиком крепкого дымящегося кофе. Юнги краем глаза замечает Хосока в шумной толпе танцоров и проходит мимо, не пытаясь скрыться от восторженных взглядов трейни, он даже отвечает на приветственные возгласы, легонько склоняя голову. Хосок стоит в шоке, не в силах повернуться в его сторону, сделать вид, что рад видеть многоуважаемого сонбэ, потому что: - Крыша, - быстро, но четко проговаривает Шуга практически на ухо, когда случайно сталкивается с Хосоком, проходя через толпу. Всего лишь одно слово. «Крыша». Но почему-то перехватывает дыхание и: - Ребят, у меня живот прихватило внезапно, не думаю, что смогу с вами пойти сегодня. В другой раз обязательно, тренировки все равно каждый день, - вымученная улыбка, удивленный взгляд Чимина с проблеском понимания. - Хорошо. Ничего страшного, - Чимин не теряется; он обнадеживающе улыбается, приобнимая за плечи. – Обязательно выпей таблетку и ложись спать. - Обязательно, - Хосок машет всем на прощание и быстро скрывается на лестничных пролетах, перепрыгивая через ступеньку. По дороге на последний этаж в голове что-то адски пульсирует, будто молотком бьют по одному и тому же месту, дыхание сбивается уже на втором пролете, и почему-то хочется визжать. Только непонятно: от радости или страха? Что от него хочет Юнги, почему так внезапно? Почему именно в тот момент, когда мысль о его существовании, наконец, покинула голову Хосока? Что мешало среагировать раньше? За что так жестоко?.. Мин Юнги. Хосок резко раскрывает тяжелую железную дверь, которая с громким лязгом заточает их обоих на крыше, наедине с ледяным воздухом и птицами. Юнги стоит у перегородки и курит. Выцветшие пепельно-рыжие волосы развеваются на холодном ветру, спутываясь, лезут на глаза, заставляя щуриться. Он курит поспешно и большими тягами, выдыхая дым строго по направлению ветра. Очевидно, что Юнги чем-то обеспокоен; он сжимает левую руку на железных перилах перегородки, не обращая внимания на окоченевшие ладони. Уже смеркается. Хотя из-за заполонившей небо густой серой пелены облаков и вовсе кажется, что скоро ночь. Хосок медленно подходит к краю, становясь рядом, также облокачиваясь на перила. Взгляд невольно скользит вниз на оживленный город. Обычно, когда так смотришь, с головокружительной высоты, посещает навязчивое желание спрыгнуть. Странная человеческая особенность к самоуничтожению. Юнги даже не поворачивает голову в сторону Хосока, хотя, естественно, узнал о его присутствии еще с оглушительного удара двери. Он спокойно докуривает, побуждая Хосока краем глаза улавливать складывающиеся в трубочку губы и белесый дым, сливающийся с панорамой. Юнги отправляет окурок в свободное падение в никуда, Хосок нервно заламывает пальцы, хрустя суставами. - Ненавидишь меня? – Юнги все также не поворачивается, устремляя взгляд куда-то вверх, вероятно, на пролетающую мимо чайку. – Сможешь простить? - Да я и не… не обижался, - Хосок удивленно смотрит на Юнги, пытаясь встретиться с ним глазами, но тот лишь усмехается. - Разумеется. И все равно, что бы ты ни сказал, боюсь, что не перестану чувствовать себя последним мудаком, к которому вдохновение, видите ли, наведалось, - Юнги резко поворачивает голову, встречаясь взглядом с Хосоком и замолкая на пару мгновений, жадно впитывая все мелочи его лица. – А причиной был ты. - Я? - Да. После нашего поцелуя меня словно током шибануло, не припомню, когда в последний раз испытывал что-то подобное. Кажется, я нашел себе музу в твоем лице. Не против ею быть? – у Юнги глаза слезятся от холодного ветра и излюбленный прищур, чуть нагловатый, насмешливый, но в глубине отражается солнце. Его солнце. Хосок смотрит чуть озадаченно и с нежностью, решаясь на отчаянный поступок, подходит ближе, наклоняясь к полюбившимся горьковатым губам, чтобы дать ответ, не требующий слов. Он вкладывает в поцелуй все чувства, испытанные за бесконечно долгую неделю без Юнги, просит не отпускать, берет замерзшие руки в свои, говоря остаться. Если не навсегда, то на сейчас, сколько бы их маленькое «сейчас» не длилось. Юнги, пусть и старше, но такой беспомощный, его приходится отогревать в своих объятиях, ища место для двоих в осеннем пальто, ведь уже без пяти сентябрь, а у Хосока в душе вишни распускаются.

Я бы пришел посмотреть с тобой на вишню, а ты?

Прийти одному было бы странно.

– Моя муза.