p i n k s m o k e

В салоне такси пахнет чем-то терпким, и тяжело дышать. Юнги открывает окно, прислоняясь к мягкой обивке двери, позволяя прохладному ветру запутаться в волосах. Он вдыхает ночной воздух, прикрыв глаза, стараясь меньше думать о том, что рядом сидит Хосок, также мало смыслящий в происходящем. В салоне слишком душно. Чтобы хоть как-то успокоиться, приходится откинуть голову на сиденье и глубоко дышать через рот, только мало помогает. В какой-то момент Юнги решается открыть глаза и взглянуть на Хосока. Зря. Он сглатывает, закусив губу, видя, как тот тяжело дышит, сжимая пальцы на коленях. А Хосок чувствует взгляд, даже сквозь сомкнутые веки ощущает горячую волну, проходящую по телу и останавливающуюся где-то в районе пряжки от ремня. Юнги, блять. Они едут, кажется, вечность, как назло останавливаясь на каждом светофоре, тормозя даже перед желтым светом. Когда такси, наконец, останавливается рядом с застекленной многоэтажкой, Юнги выскакивает из машины первым, оплачивая проезд и не беря сдачу. Хосока, непринужденно стоящего около машины, он берет за запястье и тащит к входу, не обращая внимания на удивленный взгляд таксиста. - Юнги, ты уверен, что я должен ночевать у тебя? Я же мог доехать на такси, - зачем-то говорит Хосок, разглядывая стену лифта. - Не неси чушь, - огрызается в ответ Юнги, давая понять, что попытка занять напряженную тишину была неудачной. Хосок мысленно соглашается с ним, желая, чтобы лифт чуть ускорился. В квартиру они заходят спокойно, ровно до тех пор, пока не закрывается входная дверь. Юнги поспешно разувается, наступая на носки кед, и уходит вглубь квартиры, предположительно, на кухню. Хосок, запутавшись в тугой шнуровке, прыгает на одной ноге, неуклюже стаскивая второй кроссовок, направляясь следом за Юнги, который стоит спиной к столешнице, упершись в нее руками, не зная, куда деть взгляд, бездумно шарящий по темноте. Никто и не думал включать свет, довольствуясь фонарным освещением с улицы. - Может, чай или кофе? – неуверенно спрашивает Юнги, вжимаясь в столешницу еще больше, когда различает силуэт, остановившийся в нескольких сантиметрах от него. - Заткнись, - Хосок подходит совсем близко, почти касаясь Юнги грудью, последний отворачивает голову в сторону окна, невидяще смотря на ночной Сеул, а Хосок не против. Он наклоняется к подставленной шее, выдыхая, еле дотрагиваясь губами, ведет дорожку до мочки. У Юнги туман в голове, и выдохи рваные. Его хватает только на короткое: «действительно», прежде чем сорваться и обхватить Хосока за талию, отклеиваясь от столешницы, но сразу же поваливаясь обратно. Хосоковы губы перемещаются на линию подбородка, оставляя мокрые следы на коже; Юнги мается, поддается ласкам и ужасно обижается, когда Хосок отстраняется, но последний лишь подхватывает его за талию, усаживая на столешницу, вызывая удивленный вздох. Юнги опирается о хососковы плечи, стараясь сохранить равновесие, в то время как младший смотрит на него снизу вверх, наугад вытягивает вперед руку и касается пальцами губ Юнги. Мягко ведет двумя пальцами, собирая влагу, пока его не кусают за подушечку, после сразу же зацеловывая несильный укус. - Ау, - насмешливо произносит Хосок. - Поцелуй уже, - просит Юнги, надавливая на плечи, заставляя потянуться самому и, наконец, поцеловать. В третий раз выходит не грубо и рвано, как на вечеринке и не трепетно нежно, как на крыше, в этот раз всего избыток. Слишком мокро, громко, долго и страстно. Хосок гладит бедра Юнги, периодически царапая, а Юнги уже давно запутался пятерней в хососковых волосах, оттягивая, когда тот начинает кусаться. У обоих голова кругом от происходящего. Еще сидя в такси, каждый старался отогнать навязчивую картинку, но сейчас ничего представлять уже не надо, куда лучше воплотить в жизнь давно мучающие фантазии, насладиться друг другом вдоволь. Поцелуи опьяняют больше, чем вино, сладко тающее на кончике языка, от прикосновений кожа горит, белые полосы превращаются в красные, впитываясь в кожу жгучей болью и растворяясь во влажных вздохах. Юнги не замечает, когда Хосок успел поднять его на руки, осознает происходящее только тогда, когда падает на мягкие подушки на диване. Он мимолетно оглядывается и снова тянется к хосоковым губам, продолжая бесконечно терзать нежную кожу, но Хосок отрывается, перемещаясь беспорядочными поцелуями на шею, оставляя краснеющие отметки на выпирающих ключицах, зубами оттягивая мешающий ворот свободной футболки. - Подожди, стой, Хосок, остановись, - шепчет Юнги, хватая воздух ртом, пытаясь приподняться на локтях. - Почему? – младший нехотя, но прерывается, поднимая непонимающий, с толикой обиды взгляд. - Я сейчас вернусь, - Юнги пользуется замешательством Хосока, спрыгивая с дивана и уходя сначала куда-то в темноту, а потом появляясь на кухне, освещаемый серебристым лунным светом. Хосок слышит звон бокалов и плеск наливаемого вина. Он растягивается на диване, заодно снимая раздражающую футболку. Юнги возвращается с легкой улыбкой на губах, расставляет наполовину наполненные бокалы на стеклянном журнальном столике и зажигает несколько миниатюрных свечек, стоящих в ряд. Он смущенно скользит взглядом по хосокову торсу, беря в руки бокал и садясь к нему боком, облокачиваясь на плечо и вытягивая ноги. Они чокаются, молча выпивая около половины. - Юнги, - медленно начинает Хосок, чуть наклонившись к старшему, – ты боишься? Юнги кусает губу, выдавая себя с потрохами, он ерзает на диване, пытаясь как-то отодвинуться, но его действия быстро пресекаются. Хосок обхватывает за живот и притягивает обратно, устраивая у себя между ног, спиной прижимая к голой груди. - Но ты же хочешь, - шепчет он в затылок, ведя носом по коротким волосам, вдыхая фруктовый шампунь. Руки без предупреждения ныряют под футболку, медленно снимая, позволяя Юнги самому поднять руки и отбросить ненужную ткань в сторону. Он снова облокачивается на Хосока, вздрагивая от контраста температур. Откидывает голову назад, получая одобрительный поцелуй и табун мурашек от легких, практически невесомых хосоковых прикосновений. Он ведет пальцами по груди, животу, пересчитывает ребра, а потом резко подхватывает под бедра и вжимает Юнги задницей в собственный стояк. У последнего перехватывает дыхание, он невольно двигает бедрами, прижимаясь всем телом и вызывая у Хосока хриплый стон. Вино выливается на пол, расплескивая по стенкам бокала остатки. Юнги, по неосторожности задевший бокал, пачкает пальцы в бордовой жидкости, оставляя тонкими струйками стекать по руке. Хосок обхватывает сладкие пальцы губами, смакуя на языке горечь послевкусия, слизывая капли с кисти, заставляя Юнги выгибаться еще сильнее, толкать пальцы глубже и сходить с ума от мягкого хосокова языка. - Аккуратнее, - шепчет Хосок, когда Юнги ударяется головой о пол, в очередной раз содрогаясь от особо глубокого толчка. Они давно забыли про диван, предпочитая мягкой обивке скользящие по линолеуму пятки и панораму ночного Сеула, огнями освещающего тела друг друга. - Мне не… больно, - чередуя со стонами, лукавит Юнги и с громким хлюпаньем вынимает пальцы изо рта. На самом деле он горит, вожделение разрывает изнутри и жжется под ребрами, заставляя толкаться навстречу и обвивать Хосока за шею на грани удушья. Он звонко вытягивает гласные, внезапно открывая в себе новые таланты, зовет по имени и мечется в чужих объятиях, вытягивая ноги по струнке, краем сознания понимая, что непроизвольно опадает на пол, соскальзывая пятками с хосоковых плеч. У последнего вырывается раздраженный рык из-за выходящей из-под контроля ситуации; Хосок резко выходит, переворачивая Юнги на живот и без промедления пристраиваясь сзади, как только тот соображает подняться на четвереньки. Колени пачкаются в бордовых едких лужах, беспрерывно разъезжаясь в стороны, чем еще больше беся Хосока, но Юнги просто не может держаться ровно, его ломает, раздробляя позвоночник на мелкие осколки. Ослабевшие руки совсем не держат, подгибаясь в локтях, от чего приходится еще сильнее выпятить задницу, походя на шипящего кота, выскребывающего когтями одно и то же имя по дереву. Хосок сжаливается, поднимая Юнги с мокрого пола и прижимая спиной к себе, позволяя старшему самому насаживаться и притягивать за шею, закинув руки за голову. В Юнги мелькает что-то мазохистское, перемешиваясь с непонятным желанием сделать больно – это как просачивающийся сквозь красные полосы на коже темный эгоизм, чтобы не страдать одному. Хосок не противится, разрешая Юнги любые садистские прихоти, только двигается еще резче, вслушиваясь в перешедший на хрип голос, периодически разбавляемый бессмысленными рваными фразами, растворяющимися в воздухе. Мокрые липкие шлепки наращивают частоту, сбиваясь в какой-то бешеный ритм, который невозможно разбить на элементарные восьмерки, потому что у обоих пагубная привычка все усложнять. По телу словно проходит электрошок, вспыхивая белыми разрядами в расширенных зрачках. Ночной город расплывается, разливаясь плоскими крышами небоскребов за окном, головокружение темным водоворотом заполняет голову. Юнги разбивается на мелкие куски, врезаясь острыми концами Хосоку под кожу, склеивая из разносортных осколков новое хрупкое изваяние. Ладони пачкаются густо-белым и горьким. Когда Юнги затихает, опадая на выдохе, Хосок медленно выходит, держа его на руках, словно ребенка. Только колени опасно сгибаются при каждом шаге по пути в спальню, где холодная постель и чистые простыни. А еще до безобразия просторно из-за царящего во всей квартире минимализма и пахнет въевшимся в стены табаком, перемешанным с запахом бумаги. Множество исписанных листов валяется на полу. Хосок находит в себе силы опустить беспомощного, кажется, уснувшего Юнги на кровать и нагнуться, чтобы отодрать прилипший к ступне лист. Правда в темноте нельзя разглядеть ничего, кроме черных чернил и жирно обведенных несколько раз двух слов: «розовый дым». Хосок хмурится, вспоминая мерещившиеся розоватые нити, тянувшиеся от сигареты Юнги. Он задумчиво роняет лист, позволяя тому плавно опуститься на прежнее место. Что, черт возьми, значат невесть откуда взявшиеся галлюцинации? Кроме неутешительного вердикта шизофрении ничего более умного в мозг не приходит. - Хосок, - тихо зовут со стороны кровати и тянут за руку. Юнги смотрит нелогично жалобно, в противовес раздраженным ноткам в голосе. – Не тупи. - Прости, - Хосок кивает, укладываясь рядом и ощущая, как Юнги сопит ему в ключицу, щекоча дыханием кожу. – И спасибо. За то, что не отпустил. Они засыпают, когда небо за окном начинает окрашиваться в розоватый оттенок. Юнги мурчит в полудреме и прижимается к плечу Хосока, изредка облизывая солоноватую кожу. А Хосок уже минут двадцать гипнотизирует взглядом потолок, пребывая в легкой прострации; тело саднит, напоминая о прошлой ночи, и горят царапины, но солнечные лучи зализывают раны, нежно поглаживая воспаленные участки кожи. Погода будто решила сделать подарок в последние летние дни, постепенно окрашивая мир желтой гуашью. Юнги нежится на свежевыстиранном белье, вдыхая душистый запах порошка, ему не хочется просыпаться, но солнечные зайчики, настойчиво мельтешащие перед веками, заставляют приоткрыть глаза. Он сладко потягивается до судорог в суставах и закидывает ногу Хосоку на бедро, оприходуя полностью. - Доброе утро, - его мягко треплют по волосам, вызывая мурашки, потому что голос Хосока с утра еще более хриплый и на октаву ниже обычного растекается густым медом по телу. Юнги щурится, кусая за плечо, в списке желаний на весь лист только одно: пролежать на Хосоке весь день. А разве нельзя? – Знаешь, такое чувство, что я себе кота завел, правда ты получше будешь, но ведешь себя в точности также, даже во сне мурчишь. У Юнги неосознанно по лицу улыбка растекается, хотя, скажи это кто-то другой, не раздумывая дал бы затрещину. - Будь осторожен, коты любят гулять сами по себе, - вызывая у Хосока насмешливое фырчание. - А еще ласку и когда их гладят. Тебе за ушком не почесать, Юнги? - Завали, - он поднимает ладонь, слабо шлепая ею по хосоковой груди, даже не напрягаясь, чтобы разлепить глаза и сделать что-то посерьезнее. - Никогда не видел тебя таким ленивым, - короткий смешок отпружинивает от губ, отскакивая вглубь комнаты. У Хосока небольшой приступ нежности наряду с собственничеством, потому что Юнги все продолжает открываться, показывая свои мягкие уютные стороны, без колких шипов и острых когтей, оставляя только бархатные подушечки на кошачьих лапках. Мысленный список важных дел на сегодня на пару с ежедневником Юнги отпинывает под кровать, когда, переваливаясь, выпутывается из одеяла на ворсистый ковер и плетется на кухню, все еще сонно потирая глаза. На мгновение Хосок тормозит, переминаясь босыми ногами, стараясь не наступить на разбросанные повсюду листы, но Юнги быстро реагирует, возвращается и тащит снова тупящего Хосока за собой за руку, по пути невзначай переплетая пальцы. - В какой вселенной ты выключишь режим идиота и начнешь действовать? – без капли яда спрашивает Юнги, усаживая Хосока за кухонный стол и направляясь заваривать утренний кофе. – Вчера вот был довольно-таки решительным, - пальцы скользят по поверхности столешницы, продолжая свой путь у дверцы шкафчика с любимым кофе. - Я не специально, - Хосок надувается, буравя голую спину Юнги, натянувшего только свободные шорты, взглядом. - Тогда сделай что-нибудь? – он продолжает готовить бодрящий напиток как ни в чем не бывало, только на секунду обернувшись через плечо. На раздумья Хосок много времени не тратит, просто подходит сзади и обнимает со спины – трепетно так, трогательно. А Юнги застывает с ложкой в руке, просыпая сахар мимо кружки. Для него это слишком неожиданно и нежно, отчего-то заставляя подумать, что не заслужил, потому что эти хосоковы дурацкие объятия интимней жесткого секса на полу в гостиной, важнее долгих поцелуев до распухших губ. Юнги кажется, что люди выбрали неправильное определение выражению «заниматься любовью», ведь это совсем не то, что происходит под покровом ночи – это то, что открывается с восходом солнца. - Хосок, ты… уже можешь отпустить, - Юнги чуть неуверенно ведет плечом, все так же неловко застыв на половине действия. - Не могу. Точнее, просто не хочу. Кофе недовольно бурлит и выплескивается из турки коричневыми лужицами на плиту. - Извини?