p i n k s m o k e

Дверь открывается бесшумно, не издавая ни малейшего скрипа, однако в этот раз Юнги не вздрагивает, замечая смутный силуэт в блеклом экране ноутбука. Хосок ошибается всего на один дрожащий палец и нервный выдох; замок щелкает, подобно хрустящим костяшкам после долгой работы. Он подпирает дверь спиной, выжидательно смотря на Юнги, у которого разве что мышка в правой руке дергается на миллиметр мимо нужной кнопки. - Я принес кофе, - горячий картон обжигает ладонь, болезненно покалывая. У Хосока что-то похожее на дежа вю, и боязливо сбивчивое дыхание, потому что в последние несколько дней страшно даже подумать о шаге вперед, когда за шиворот стремительно оттаскивают назад. - Оставь на столе, - у Юнги голос приглушенный, схожий с шелестом высохшей опавшей листвы на зябком осеннем ветру. Теплая осень для них закончилась, так и не начавшись. Хосок послушно оставляет стаканчик, не зная, куда себя деть. Хотелось бы отмотать время на пять дней назад, как в видеоигре, не особо задумываясь о чрезмерном растрачивании собственных сил, чтобы пережить те короткие, но счастливые моменты еще раз. Отматывать еще дальше и предотвращать развитие их отношений не хватит духа. Хосок просто не может, ему слишком нужен этот вечно загруженный наркотик с рыжей макушкой. Только Юнги лучше бы согласился прожить всю оставшуюся жизнь во тьме, чем наблюдать за тем, как недавно обретенное солнце угасает с каждой секундой. У Хосока дурацкое желание в голове: подойти и обнять сгорбившийся над клавиатурой комочек, но он знает, что его уколют – не специально, в целях защиты – не своей, хосоковой. Юнги боится, что если притронется к нему еще хоть раз, то пошедшее трещинами стекло расколется на части. У Юнги паранойя. Ему мерещится, что даже в студии расставлены скрытые камеры, наблюдающие за каждым их шагом, красным датчиком реагируя даже на дыхание. Передергивает от собственных мыслей. - Юнги, мы можем поговорить? – у Хосока голос надтреснутый, неаккуратный. - Обращайся ко мне подобающе, я все еще твой сонбэ, - Юнги делает вид, что не отрывается от работы, но на самом деле продолжает разглядывать неловкий силуэт в мутном искаженном отражении. – И не называй меня по имени. - Простите, Шуга-сонбэ, - слова даются с трудом, выдавливаясь из тюбика последними каплями. Хосок понимает, что все это на благо, что Юнги просто отчаянно пытается исправить ситуацию, спасти, когда у самого уже нет шансов, но он все равно видит, как дергается курсор на последних словах. Юнги хочет закричать, но не имеет права. Не имеет голоса. Не имеет желания искать потерявшиеся кусочки, бесполезно пытаясь склеить картинку прошлого по памяти. Хосок выходит также бесшумно, как и зашел. Силуэт пропадает с монитора, заменяясь вымученным расплывчатым лицом Юнги. Первые несколько дней оба терялись в облаках, сквозь газообразную дымку сцепляя руки в замок, не обращая внимания на повышенную влажность и скользящие пальцы. Крыша всегда пустовала, будто специально освобождая место для них двоих, разрешая хотя бы здесь почувствовать долгожданную свободу и мечтать о свободном падении, когда в последний момент раскрываешь крылья, взмывая обратно ввысь, к розовеющей линии горизонта. Юнги не перестает курить, даже когда Хосок обнимает со спины и утыкается холодным носом в плечо, пытаясь согреться в колючей короткой шерсти пальто. Он только накрывает ладонью руки Хосока, пугая мертвенной температурой кожи и заставляя проворчать что-то о перчатках. - Но ты же всегда согреешь, разве нет? – Юнги улыбается, выкидывая окурок, успевая подумать, что свободное падение того закончится только ударом об асфальт. - Я тоже мерзну в такие дни, во мне нет встроенного радиатора, - снова ворчит Хосок, но сам не может скрыть появляющейся на лице улыбки, лишь крепче прижимает Юнги к себе. - А я думал, что солнце всегда горит. - Только от твоих прикосновений. Стремительный разворот лицом к лицу и спрятанные замерзшие ладони в карманах чужой толстовки. У Юнги даже губы холодные, а у Хосока трескаются из-за дурацкой привычки облизывать. Такое бывает, когда слишком много времени проводишь на крыше, где стираются грани между рассветами и закатами, потому что время теряется где-то между выцветшими на солнце рыжими прядями и новыми мелко исписанными черными чернилами тетрадными листами. В такие моменты всегда кажется, что то, что уже взял в руки, не отпустишь никогда. Ведь вот оно – мое счастье – разлепляет с утра глаза, смотря по-совиному сонно, и жмется ближе к теплому одеялу, путаясь голыми пятками в пододеяльнике. Однако это мнение каждый раз оказывается ошибочным, увы, осознание приходит только с разрывающимися по швам веревками и остро заточенными ножницами. Не успеваешь схватить второй конец, чтобы притянуть обратно, только больно режешься о лезвие, наблюдая, как серый асфальт окрашивается красными каплями. Просто в один из дней, вроде как в среду, Чонгук не стучит вежливо и после минутного молчания, нарушаемого только характерными звуками поцелуев, не матерится, решив прийти в другой раз. Он беспрерывно стучит ровно до тех пор, пока дверь с раздраженным скрипом не открывается, являя виду взъерошенного недовольного Юнги и двигающийся свернутый в трубочку матрас за его спиной с вылезающими из-под него хосоковыми ботинками. Чонгук пренебрегает обыденным сарказмом и издевками, поспешно вваливаясь в студию, до трясущихся рук сжимая планшет. - Все хуевей, чем когда-либо было, - он шмыгает носом, всучивая сбитому с толку Юнги планшет с раскрытой статьей. Чонгуку не нужно добавлять что-либо еще, потому что ладони потеют мгновенно, из-за чего гаджет чуть не выскальзывает на пол, расходясь трещинами прямо по заголовку: «Шуга целует парня». С первого взгляда звучит как неудачная шутка, только вот фотографии реальные, пусть и темные, все в каких-то неоновых пятнах и ужасного качества. Юнги узнает неприметный кожаный диванчик в клубе, где проходила та самая афтер-пати, на которой они с Хосоком впервые поцеловались, и глаза застилает неоновым светом. Статья вышла утром, а у Юнги не хватает мужества ознакомиться с ее содержанием. - А директор уже… - Он вызывает тебя к себе в кабинет, - сбивчиво перебивает Чонгук, забирая планшет обратно. Юнги сползает по стене, хватаясь за слишком яркие волосы, бесстыдно выдавшие его личность на фотографии. - Блять. Из-за матраса выглядывает встревоженный Хосок, а потом что-то гремит, падает и рушится. Жизнь?.. Юнги ощущает себя первоклассником, стоящим у доски с примером на умножение, – в голове пустота и только лихорадочное: забыл выучить. Даже с взрослыми людьми такое иногда случается, когда застываешь посреди пути и впадаешь в ступор, потому что забыл сценарий. Вроде как надо продолжать играть, что-то ответить, но все тело парализует страх: холодный и липкий, словно вылил на себя остывший переслащенный кофе. Его что-то спрашивают, ждут чего-то, но Юнги просто смотрит в упор и надеется, что, если упрямо молчать, от него рано или поздно отстанут. Разве в детстве не помогало? Ладони потеют и липнут друг к другу, размазывая скомкавшуюся пыль по коже. Что он должен сделать? Нет сил даже поднять глаза, чтобы осмотреться. Хотя в обстановке кабинета все равно ничего не изменилось, разве что появилось новое засохшее пятно на красном дереве, и освещение слишком электрически желтое, раздражающее роговицу. За дверью с точностью в девяносто девять целых и девять десятых стоит Чонгук, до хруста пластмассы сжимая в руках злосчастный планшет, экран которого давно пора почистить от мутных разводов. Он контролирует громкость своего дыхания, прижимаясь вплотную к двери, регулируя вес одними носками, чтобы в любой момент успеть отскочить в противоположную сторону. Но голоса слишком приглушенные, точнее, голос, периодически четко выкрикивающий одно лишь имя: Юнги! В ответ можно услышать только как разрываются ткани тонкой кожи на губах и стираются в порошок зубы. Где-то рядом маячит Хосок, которого предусмотрительный Чонгук оттолкнул подальше от рокового кабинета, запретив даже думать о том, чтобы вмешаться. Сиди и не высовывайся: для своего же блага. Но что делать, если на чертово благо плевать с высокой колокольни и изнутри прожигает только одно желание: помочь Юнги, признаться, извиниться, что вообще может исправить ситуацию? Ничего – резкое чонгуково, и взгляд, способный прожечь дыру прямо между глаз – мгновенная смерть. Взаимная неприязнь отчетливо витает в воздухе, не примешиваясь к отчаянному чувству вины, тенью нависшем над их головами. - Ты первый по запросам в поисковиках, Юнги. И если бы другая ситуация, я бы тебя даже поздравил, но не в этом случае. Ты ведь знаешь, как быстро распространяется информация, путаясь в клубках паутины? – мужчина не кричит и не наседает, по посеревшему лицу Юнги решив, что от еще одного глотка дерьма парень просто захлебнется. Вместо этого он пытается говорить мягко, пусть и с нескрываемым раздражением, чтобы вытянуть из Юнги хоть какие-то признаки здравомыслия. – В любом случае, мне нужно дать ответ СМИ на образовавшуюся ситуацию. Я не знаю, как тебе помочь. Для сохранения репутации компании мне придется выказать свое неучастие в ситуации, объявив, что мы не имеем причастия к твоей личной жизни и не отвечаем за твои поступки. Прости, конечно, но решать оправдываться или признаться тебе. - Но разве Вы не должны следить за поступками своих подопечных, - мямлит Юнги, пытаясь ухватиться за соломинку родной компании, которая и переламывает последние надежды тонкой веточки пополам. Прикрыться лейблом и выйти сухим из воды не получится. - Ты сам сделал свой выбор, Юнги. Я же просил не влезать в скандалы, - директор тяжело вздыхает, обдавая волной сожаления и стыда. Он не собирается докапываться, кто именно из трейни был запечатлен вместе с ним на фотографии, также как и вытягивать подробности или отменять выход альбома. В любом случае, разве скандалы не всегда были лучшим пиаром и вознесением рейтингов до небес? Пусть все плывет по течению, просто в горных реках, бывает, встречаются пороги. - Альбом практически закончен. - Выпустишь в середине месяца. Юнги выходит в коридор совершенно разбитым, путаясь в ногах, спотыкаясь на пороге. Чонгук, вовремя успевший отскочить, поспешно закрывает дверь, чтобы в щель не промелькнуло лицо стремительного Хосока, кидающегося к Юнги, пытаясь заглянуть в глаза. Он хочет извиниться, обнять, услышать хотя бы молчаливый ответ одним взглядом, но Юнги только отталкивает. - Не прикасайся ко мне, - произнося одними губами. И дело тут не в том, что Юнги зол или действительно не хочет видеть Хосока, просто иначе он не сдержится. Если не оттолкнет сейчас, то потом уже не сможет отпустить, из-за эгоизма навредит обоим. А у Хосока в глазах льет проливной дождь, редкими каплями разбиваясь о короткий ворс ковра. Он побитым щенком смотрит на удаляющиеся спины Юнги и Чонгука, не имея ни малейшего представления, что делать самому. Почему с ним обходятся так, будто он вообще к произошедшему никакого отношения не имеет? Почему отбрасывают в сторону, как ненужную игрушку, как только она начинает приносить неприятности? Юнги, почему? «Так будет лучше», - приходит на телефон. «Чертов эгоист», - и сразу же стирается. Юнги долго смотрит на медленно потухающий экран телефона, ожидая хосокова ответа, но тот не приходит даже спустя полчаса, в течение которого дисплей бессмысленно включается каждую минуту, ведь «а вдруг». Но нет, Хосок упорно молчит, а Чонгук наоборот не затыкается, продолжая выдавать все новые и новые версии случившегося. Он перекапывает полсети в поисках изначальных истоков информации, обзванивает чуть ли не все контакты в записной книжке, исключая разве что доставку еды, и вообще, кажется, заделывается личным Шерлоком Холмсом. Однако мысли Юнги, как бы он не старался слушать, все время уплывают в другое русло, разминаясь с чонгуковым потоком. - Юнги, у меня плохие новости, - в какой-то момент сообщает Чонгук, отнимая смартфон от уха, а Юнги все что-то ищет в разблокировке, напряженно вглядываясь в плавающую картинку. - Куда уж хуже. - Я узнал, кто распространил фотографию. Кто сделал – все еще неизвестно, но все пошло именно от этого человека, - пока Чонгук сбивчиво тараторит, Юнги даже поднимает затуманенный взгляд, быстро фокусируясь на ситуации. - Кто? - Ким Сокджин, - Чонгук выплевывает на выдохе и затихает, боясь сказать что-то еще. - Откуда ты узнал? Есть доказательства? – Юнги из последних сил хватается за продолжающий беспрерывно осыпаться мелкими камнями утес. Он понимает, что прижать Сокджина к стенке будет непросто, точнее, практически невозможно, но терять уже нечего. - Намджун вспомнил, что в тот вечер он слишком внимательно наблюдал за тобой, когда ты отошел, а потом подозвал к себе какого-то парня, было плохо слышно, но Намджун смог различить слово «фотография». Он не говорил до этого, потому что не считал чем-то важным, да и вообще забыл на пьяную голову, только сейчас вспомнил, что Сокджин вел себя подозрительно в тот вечер. - Вот мудак. Юнги передергивает. - Да, согласен, но… - Чонгук впервые обрывает сам себя на полуслове, косясь в сторону загоревшегося экрана телефона с высветившимися сообщениями из катока, в которых половину занимают красные сердечки. - Иди, - Юнги неопределенно машет рукой, сразу все понимая. Учитывая то, что в последнее время у этих двоих не ладилось, пусть лучше мелкий валит к Тэхену. Есть надежда, что хоть у них все хорошо будет. - Только не игнорируй Хосока слишком сильно. Это… ранит, знаешь. Чонгук колеблется, но все же уходит, чуть не свернув шею в попытке развернуться в обратном направлении. Только вибрации новых сообщений не позволяют. Он и так сделал все, что мог. - Ты ведь понимаешь, что с Джином даже разговаривать бесполезно? Если он уж что-то сделал, то отступать и сыпать оправданиями не будет. А что еще ты хочешь предпринять? Суд? Адвокаты? Глупо, да и проиграешь, как последний идиот, еще хуже сделаешь. Мне кажется, лучше просто признаться и жить себе спокойно дальше. Есть ведь такие… - Намджун кашляет в кулак, запинаясь, - как ты, нормально вроде справляются. Весь их разговор Юнги сидит, уткнувшись взглядом в стол. Он успевает выучить расположение всех линий, трещин и пятен на деревянной поверхности настолько хорошо, что, дай ему сейчас альбом и карандаш, нарисует безошибочно. Юнги не до конца понимает, зачем пошел к Намджуну. Искать поддержки и доброго дружеского совета? Да они с Намджуном такие же друзья, какие с Чонгуком любовники. Все заканчивается намеками и упирается в тупик. - Значит, ты меня хотя бы не осуждаешь? – пресно тянет Юнги, не меняя позы. - А почему должен? – доброжелательный смешок и удар по плечу, чуть не снесший Юнги со стула. – Я не гомофоб, плюс, это не мое дело. Твоя жизнь – твои решения, главное только в меня не влюбись, и все пучком будет. Гогот Намджуна, если честно, раздражает. - Смешно. - Да ладно тебе, дружище, посмотри на ситуацию с другой стороны: может, это вовсе не конец света, а его начало. Пиво будешь? – выбора Юнги не оставляют, вынимая из холодильника сразу две бутылки, поэтому остается только благодарно кивнуть, сразу же делая пару глотков горькой жидкости. - Уж не знаю, чем ты так Джину насолил, что он так отчаянно пытается испортить тебе жизнь, - задумчиво произносит Намджун, прислонившись к кухонному столу и наблюдая за тем, как кадык Юнги судорожно дергается, осушая разом полбутылки. - На только что лакированные ботинки наступил, видимо. Намджун лишь фыркает. - Я тебе вот что скажу: забей. Просто живи дальше, выпускай альбом, извинись перед тем чуваком, с которым мутишь, продолжай жить, только уже с ним. Ну, как там все сказки заканчиваются: и жили они долго и счастливо? - Жизнь – не сказка, Намджун, а я не принц на белом коне, спасающий принцессу. Почувствуй разницу. - Тогда Джин – старая ведьма, бесящаяся из-за того, что принцесса вышла личиком лучше собственной перекошенной рожи? – снова гогот. Юнги горько усмехается, в очередной раз прикладываясь к горлу. В этой сказке что-то определенно пошло не так. В квартире его ждут холодный пустой диван и орущий забытый телевизор. Юнги одиноко поджимает ноги, обхватывая под коленями, тоскливо смотрит на вторую часть дивана, где когда-то уютно располагался Хосок, не стесняясь засыпать у Юнги на коленях. На тусклую панораму Сеула смотреть и вовсе тошно, будто между ребер сразу же втыкают лезвия, заполняя ими пустое пространство. Придя в спальню, Юнги понимает, что больше не может жить в своей квартире. Слишком много Хосока в каждой вещи. Воспоминания осыпаются на голову валунами с того самого утеса, за который все пытался удержаться. А сейчас чувствует, что падает. На пальцы жестоко наступают, выворачивая фаланги, заставляя разжать, отпустить, сорваться в никуда. Неужели его свободное падение закончится так же, как несчастного окурка, напополам разломившегося об асфальт и размокшего в луже? Двуспальная кровать, раньше казавшаяся идеальной для одного человека, теперь в два раза больше обычного. Тело уже успело привыкнуть располагаться только на одной половине, сворачиваясь в клубок, чтобы было удобно уместиться вдвоем, все равно занимая только одну половину, из-за слишком тесных объятий. Как Хосок за такое короткое время успел стать настолько близким? Юнги крепко зажмуривается, прогоняя навязчивые воспоминания. Телефон внезапно загорается, высвечивая сообщение от Чонгука, из-за которого Юнги сначала матерится, потому что не Хосок, а потом матерится еще раз, потому что читает содержимое. Пальцы дрожат, не попадая по нужным буквам, интернет тормозит, никак не открывая нужную страницу, а потом телефон выпадает из рук, ударяясь о прикроватную тумбочку. Можно даже услышать, как что-то трескается, но это не экран – это что-то внутри Юнги. Статья гласит: «ГОРЯЧИЕ НОВОСТИ: раскрыта личность трейни, с которым целовался Шуга!». На прикрепленной фотографии Хосок улыбается. Сквозь трещины сочатся слезы.