Друзья ли?

Самолёт летел над океаном, а внутри трое людей сидели рядом и почти не разговаривали. Со стороны они могли показаться обычными пассажирами ночного рейса: уставшие после спешных сборов, раздражённые пересадками, молчаливые от недосыпа. Но между Мариссой, Пабло и Мануэлем висело нечто куда тяжелее дорожной усталости. Слова, прочитанные в записке Мии, не исчезали из памяти. Они будто отпечатались на внутренней стороне век, и стоило закрыть глаза, как снова проступали одно за другим: «Я люблю его… Я не могу разрушить твоё счастье… Вы всегда сможете найти мне замену…» … Замену. От этого слова Пабло до сих пор сжимал челюсти. Он сидел у прохода, сцепив пальцы так крепко, что костяшки побелели. Обычно Бустаманте не выносил бездействия: ему нужно было спорить, звонить, договариваться, открывать двери, которые перед ним закрывали. Сейчас же он был заперт в самолёте, где нельзя было ни ускорить время, ни заставить пилота лететь быстрее, ни немедленно оказаться перед Мией и сказать ей всё, что слишком долго оставалось невысказанным. Сказать, что она ошиблась. Что Марисса не была его будущим. Что он сам, идиот, трус и сын слишком властного отца, годами прятал чувства за дружескими перепалками, глупыми шутками и привычкой делать вид, будто ему всё равно. Что любил её. Не как подругу. Не как часть Erreway. Не как красивую девочку из детства, которая когда-то позволила ему купить ей мороженое после того, как он сбил её с ног на улице Буэнос-Айреса. Любил так, что от её исчезновения внутри стало пусто. … Мануэль сидел у окна и почти не двигался. В темноте иллюминатора отражалось его лицо — осунувшееся, спокойное внешне и совершенно разбитое внутри. Мексиканец не плакал, не кричал, не устраивал сцен. От этого Мариссе становилось только хуже. Она могла справиться с гневом, с обвинениями, даже с истерикой. Но молчаливая боль Агиррэ была слишком честной. Он тоже потерял Мию. Не так, как Пабло. Не так, как Марисса. Но потерял. И хуже всего было то, что она ушла не из жестокости. Если бы Мия обманула его из расчёта, если бы играла чувствами, если бы хладнокровно выбрала другого — возможно, Мануэлю было бы проще разозлиться. Но в её записке не было холодности. Там была вина. Страх. Благородство, доведённое до разрушения. Она пыталась спасти всех, а в итоге ранила каждого. … Марисса сидела между ними, словно судьба специально посадила её в самое неудобное место. С одной стороны — мужчина, которого, как думала Мия, она любила. С другой — тот, кому сестра не смогла сказать правду. Посередине — сама Андраде, из-за которой всё это, как решила Колуччи, и началось. Рыжеволосая девушка ненавидела это чувство. Вину она всегда превращала в злость. Так было проще. Можно было ругаться, хлопать дверями, обвинять всех подряд и не смотреть туда, где болело по-настоящему. Но сейчас злость не помогала. Мия была далеко, испуганная и одна. А Марисса вспоминала все последние недели и вдруг видела то, чего раньше не замечала: как сестра отводила взгляд, когда Пабло касался её плеча; как слишком быстро уходила из комнаты, если разговор становился личным; как улыбалась Мануэлю с нежностью, но без прежнего света. Она всё видела. Просто не поняла. — Ты ведь помнишь, как она говорила о доме Франко? — тихо спросила Марисса, нарушив тишину. Мануэль повернул голову не сразу. — О доме в пригороде Мадрида? — Да. — Помню. Она говорила, что там можно спрятаться от всего мира. Я тогда думал, что это просто красивая фраза. — У Мии почти все красивые фразы оказываются предупреждением, — горько сказала Андраде. — Просто мы, как идиоты, слышим их слишком поздно. Пабло поднял взгляд. — Она не хотела, чтобы кто-то услышал. Марисса резко посмотрела на него. — Не защищай её сейчас. Я сама хочу её защитить, но она поступила ужасно. — Я не защищаю. Я пытаюсь понять. — Понимай быстрее, Бустаманте. У нас не так много времени. Он хотел ответить, но сдержался. В другое время они бы уже сцепились. В обычной жизни любой разговор между ними быстро превращался в соревнование по упрямству. Но сейчас даже их привычные перепалки казались неуместными. Слишком много поставлено на карту. Мануэль устало провёл ладонью по лицу. — Она не сказала мне, потому что боялась сделать больно. Но всё равно сделала. Марисса тихо выдохнула. — Ману… — Нет, не надо. — Агиррэ посмотрел на неё без злости, и от этого стало ещё больнее. — Я не собираюсь устраивать драму посреди самолёта. Я просто пытаюсь принять факт: девушка, с которой я думал строить будущее, сбежала, потому что любит моего друга. Пабло опустил голову. — Прости. — Ты в этом не виноват. — Всё равно прости. Мануэль долго молчал. Потом отвернулся к иллюминатору. — Найдём её. Остальное потом. Марисса крепче сжала ремень безопасности, хотя в этом не было никакого смысла. Остальное потом. Но это «потом» уже летело вместе с ними. … Мадрид встретил их холодным утренним светом, серыми облаками и чужим воздухом. После Буэнос-Айреса испанская столица казалась более сдержанной, почти строгой. Здесь не было той южной шумной распахнутости, к которой они привыкли. Даже аэропорт, полный голосов и чемоданов, воспринимался иначе: спокойнее, прохладнее, будто город заранее предупреждал — чужие драмы здесь никого не удивят. Марисса почти не замечала людей вокруг. Она шла быстро, сжимая телефон, на котором уже был адрес дома семьи Колуччи. Рауль прислал его вместе с коротким сообщением: «Водитель ждёт у выхода. Дом подготовить не успели. Будьте осторожны». «Будьте осторожны». Как будто осторожность могла помочь, когда Мия сидела неизвестно где, с убеждением, что её исчезновение спасает остальных. Пабло забрал сумки. Мануэль связался с водителем. Всё происходило быстро, отрывисто, почти без лишних слов. Их объединяла одна цель, но это не стирало напряжения. Оно просто отступило в сторону, чтобы дать им добраться до места. Машина ждала у выхода из терминала. Водитель оказался пожилым мужчиной с внимательным лицом и манерой говорить мало. Он поздоровался, уточнил адрес, помог с багажом и больше не задавал вопросов. Марисса была ему за это почти благодарна. Ещё один человек, спрашивающий «что случилось?», мог стать последним, на кого она не выдержала бы. … Дорога заняла больше времени, чем хотелось. Сначала они ехали по широким трассам, потом город постепенно начал редеть. Высокие здания сменились более низкими домами, оживлённые улицы — тихими кварталами, где утро только набирало силу. В какой-то момент Мадрид остался позади, и машина свернула в район, похожий скорее на пригород: узкие улицы, старые стены, кованые ворота, деревья, которые бросали тени на светлый камень. Марисса смотрела в окно и пыталась представить, как Мия приехала сюда одна. С маленьким чемоданом. С выключенным телефоном. С заплаканным лицом, которое она наверняка старательно приводила в порядок перед водителем. Колуччи всегда умела выглядеть достойно даже тогда, когда внутри не оставалось ничего, кроме боли. — Здесь тихо, — сказал Пабло. — Поэтому она и выбрала это место, — ответила Марисса. — Мия всегда любила тишину, когда ей было плохо. — А ты? — А я в такие моменты обычно что-нибудь ломаю. — Заметно. Она бросила на него взгляд, но без настоящей злости. Мануэль наклонился вперёд. — Далеко ещё? — Пять минут, сеньор, — ответил водитель. Пять минут. После перелёта, бессонной ночи, паники, записки, бесконечных звонков — всего пять минут до ответа. Или до новой пустоты. Мануэль закрыл глаза. Пабло перестал дышать ровно. Марисса вдруг почувствовала, как дрожат пальцы, и спрятала руки в рукава куртки. … Дом появился за поворотом неожиданно. Невысокий, светлый, старый, с потемневшими деревянными ставнями и небольшим садом, который выглядел запущенным, но не мёртвым. На каменной дорожке лежали сухие листья. Железная калитка была закрыта не до конца. Окна первого этажа казались тёмными, но одна ставня была приоткрыта, будто кто-то недавно впустил внутрь воздух. Марисса вышла первой. Ей казалось, что если она останется в машине ещё на секунду, то начнёт кричать. — Это он, — сказала Андраде тихо. Пабло и Мануэль вышли следом. Водитель остался у машины, деликатно отвернувшись. На улице было прохладно, и после душного салона воздух резанул по лёгким. Где-то неподалёку лаяла собака. В остальном район молчал. — Мия! — позвала Марисса. Ответа не было. Она подошла к калитке и толкнула её. Та открылась с протяжным скрипом. Звук вышел слишком громким для такой тишины. — Сестрёнка, если ты сейчас внутри и просто решила нас проучить, я клянусь, это будет худшая идея в твоей жизни! — Голос Андраде дрогнул, но она тут же сделала его резче. — Мия! Пабло поднялся на крыльцо и постучал в дверь. Раз. Другой. Третий. Тишина. — Может, она спит, — сказал он, но сам в это не верил. — Мия не спит, когда знает, что её ищет Марисса, — сухо ответил Мануэль. Андраде попыталась открыть дверь. Заперто. — Ключ? — спросил Пабло. — У меня нет. — У неё есть. — Спасибо, гений, это мы уже поняли. Они обошли дом. На заднем дворе трава была примята возле небольшой пристройки, похожей на старый сарай или мастерскую. Рядом стояла лавка, на которой лежал шарф. Светлый. Тонкий. Слишком знакомый. Марисса замерла. — Это её. Пабло подошёл ближе и осторожно поднял шарф. На ткани ещё держался слабый аромат духов Мии. — Она была здесь. Мануэль уже смотрел на пристройку. Из узкой щели под дверью пробивалась полоска света. Сердце Мариссы ухнуло куда-то вниз. — Мия? На этот раз она почти не узнала свой голос. Никто не ответил. Пабло шагнул первым, но Андраде схватила его за рукав. — Подожди. — Марисса… — Я сказала, подожди. Она сама подошла к двери. Положила ладонь на старое дерево. Несколько секунд стояла неподвижно, будто собиралась с силами не открыть, а выдержать то, что может увидеть за порогом. Потом толкнула дверь. Скрип. Запах пыли, старого дерева и влажного камня. Тусклая лампа на столе. И Мия. Она сидела на старом деревянном стуле, почти у стены, закутавшись в пальто, словно замёрзла до костей. Волосы, обычно безупречно уложенные, падали на лицо спутанными светлыми прядями. На коленях лежал раскрытый дневник. Глаза были закрыты, голова слегка наклонена, руки безвольно сжаты. На секунду мир исчез. — Мия! — Марисса бросилась к ней. Колуччи вздрогнула, будто вернулась издалека. Открыла глаза — медленно, с усилием. Сначала взгляд был мутным, почти пустым. Потом в нём проступило узнавание. Страх. Стыд. — Марисса… — прошептала она. Этого хватило. Андраде упала перед ней на колени и схватила за руки. — Ты живая, — выдохнула она так, будто до этого всё время не была уверена. — Ты живая, господи, ты живая… — Я же написала, что со мной всё в порядке. — Ты написала, что улетаешь неизвестно куда, потому что решила стать героиней трагического романа! Это не «в порядке», Мия! Колуччи попыталась отвести взгляд, но Марисса не позволила. Она сжала её руки крепче, почти больно. — Посмотри на меня. — Не надо… — Посмотри на меня, я сказала. Мия подчинилась. В её глазах было столько усталости, что Пабло невольно сделал шаг вперёд. Но остановился. Сейчас первой должна была говорить Марисса. Сестра. Та, ради которой Мия сбежала. — Ты хоть понимаешь, что ты сделала? — голос Андраде сорвался. — Я думала, что потеряла тебя. Понимаешь? После мамы, после Франко, после Лухан… я думала, что и ты ушла. Вот так. С запиской. Как будто мы все должны были просто принять твоё «прощай» и жить дальше. — Я не хотела… — Не хотела? — Марисса резко рассмеялась сквозь слёзы. — Ты не хотела причинить боль? Поздравляю, сестрёнка, получилось ужасно. Мия вздрогнула. Пабло хотел вмешаться, но Мануэль тихо положил руку ему на плечо и покачал головой. Рано. Колуччи опустила голову. — Я думала, так будет лучше. — Для кого? — Для тебя. Марисса замерла. Мия сжала пальцы сестры в ответ, но слабее, почти неуверенно. — Я не могла остаться и смотреть, как разрушаю твоё счастье. Ты любишь Пабло. Он… он всегда рядом с тобой. Вы спорите, кричите друг на друга, но это же вы. Вы всегда были такими. А я… я просто всё испортила бы. Андраде медленно выдохнула. — Ты невероятная идиотка. — Я знаю. — Нет, ты не знаешь. Потому что если бы знала, не сидела бы сейчас в сарае под Мадридом и не выглядела бы так, будто три дня не спала. — Я почти не спала. — Это не улучшает ситуацию! Мия вдруг слабо улыбнулась. Совсем чуть-чуть. Болезненно, но по-настоящему. — Я скучала по твоим крикам. У Мариссы задрожали губы. — А я по тебе, дура. Она резко обняла сестру. Сначала слишком крепко, почти с яростью. Потом мягче. Мия замерла, будто не ожидала, что имеет право на это объятие, но через несколько секунд всё же прижалась к Андраде и тихо расплакалась. Пабло отвернулся. Не потому, что не хотел видеть. Потому что в груди стало слишком тесно. Мануэль стоял рядом с ним, молча, с лицом человека, который держится только потому, что кто-то должен. Когда сёстры немного успокоились, Марисса отстранилась первой. Провела ладонью по мокрой щеке Мии, сердито убирая слёзы. — Теперь слушай меня внимательно, Колуччи. Я не люблю Пабло. Мия побледнела. — Что? — Ты слышала. — Но… — Никаких «но». Я не люблю его так, как ты решила. Да, мы постоянно цепляемся друг к другу. Да, он невыносимый. Да, иногда мне хочется ударить его чем-нибудь тяжёлым. Но это не любовь. Пабло тихо кашлянул. — Очень трогательное признание, Андраде. — Молчи, Бустаманте, пока я добрая. Мия смотрела то на сестру, то на Пабло, будто не могла связать услышанное с тем, во что поверила. — Но ты… ты всегда так реагировала на него. — Потому что он меня бесит. — Марисса… — И потому что мне было проще злиться на Пабло, чем признаться себе, что я давно смотрю совсем на другого человека. Колуччи нахмурилась. — На кого? Марисса впервые за всё время смутилась по-настоящему. Щёки порозовели, взгляд метнулся в сторону, пальцы нервно поправили волосы. — На Франциско. Пабло поднял брови. — Наконец-то. — Ещё одно слово, и я забуду, что мы в Испании. Мия смотрела на сестру так, словно та только что сказала что-то невероятное. — Франциско Бланко? — Да. — Ты любишь Франциско? — Не заставляй меня повторять это в сарае, где пахнет пылью и семейными тайнами. — Почему ты мне не сказала? Марисса резко замолчала. Вопрос попал точно туда, где болело. — А ты почему не сказала мне? — тихо ответила она. Мия опустила глаза. Ответа не было. Тогда вперёд сделал шаг Пабло. — Потому что мы все умеем молчать тогда, когда надо говорить. Колуччи медленно подняла взгляд. На него. До этого момента она словно старалась не смотреть на Бустаманте. Не потому, что он был безразличен. Наоборот. Его присутствие делало воздух опасным. Пабло стоял всего в нескольких шагах — уставший после перелёта, встревоженный, без привычной улыбки, с голубыми глазами, в которых сейчас не было ни насмешки, ни игры. Только она. Мия сглотнула. — Пабло… — Нет, теперь моя очередь, — сказал он тихо. Марисса хотела встать, но Мия удержала её за руку. Андраде осталась рядом, хотя по лицу было видно: если Бустаманте скажет что-нибудь не то, она вспомнит все способы убийства, доступные без оружия. Пабло опустился перед Мией на корточки, чтобы быть на одном уровне с ней. Не тронул сразу. Не взял за руку. Впервые, может быть, не стал нарушать её пространство без разрешения. — Ты написала, что можешь разрушить наше счастье с Мариссой, — начал он. — Но такого счастья не было. Мы с ней давно не пара. Честно говоря, мы никогда и не были тем, что ты себе представила. — Вы были близки. — Да. Были. Мы много значим друг для друга. Но это не то. Марисса фыркнула сквозь слёзы. — Мы скорее стихийное бедствие с общей историей. — Вот именно, — Пабло едва заметно улыбнулся. — Опасное, громкое, иногда разрушительное. Но не любовь. Мия смотрела на него, не моргая. — А я думала… — Я знаю. И в этом есть моя вина. — Нет. — Есть, Ми. — Он впервые позволил себе произнести её имя так, как раньше: коротко, мягко, почти по-детски. — Я видел, что с тобой что-то происходит. Видел, что ты отдаляешься. Звонил, шутил, делал вид, что достаточно просто быть рядом. Но я не спросил по-настоящему. Не заставил тебя говорить. Потому что сам боялся. — Чего? Пабло выдохнул. — Тебя. Мия растерянно нахмурилась. — Меня? — Того, что ты стала для меня значить. В сарае стало так тихо, что слышно было, как за стеной шевелятся ветви. … Мануэль стоял чуть в стороне. Марисса заметила, как он опустил взгляд, но не ушёл. Он оставался, хотя каждое слово должно было причинять боль. И в этом было больше достоинства, чем во всех громких признаниях. Пабло наконец осторожно коснулся руки Мии. — Я люблю тебя, — сказал он. Просто. Без красивой позы, без шутки, без привычной защиты. — Не знаю, когда это началось. Может, не в один день. Может, это росло годами, пока мы спорили из-за песен, смеялись над Гвидо, делали вид, что умеем быть взрослыми. Я только знаю, что когда ты исчезла, я понял: если не скажу сейчас, буду жалеть всю жизнь. Мия не двигалась. Слова, которых она боялась и ждала одновременно, прозвучали слишком поздно и слишком вовремя. Мир не стал проще. Не исчезла вина перед Мануэлем. Не исчез страх за Мариссу. Но внутри, там, где последние недели жила сплошная боль, вдруг что-то дрогнуло. — Ты не должен говорить это из жалости, — прошептала она. Пабло нахмурился. — Из жалости? — Я сбежала. Написала ужасную записку. Довела всех до паники. Может, ты просто… — Если ты сейчас скажешь, что я перепутал любовь с чувством ответственности, я действительно обижусь. — Пабло… — Мия, я много раз в жизни вёл себя как идиот. С этим никто спорить не будет. — Никто, — сухо вставила Марисса. — Спасибо за поддержку. — Он даже не обернулся. — Но сейчас я говорю правду. Я люблю тебя. Не потому, что ты сбежала. Не потому, что мне тебя жалко. А потому что это ты. Самая невозможная, упрямая, красивая, гордая девушка из всех, кого я знаю. Та, которая решила исчезнуть, лишь бы не ранить сестру, и даже не поняла, что без неё у нас всех просто сердце остановится. У Мии задрожали губы. — Я не хотела, чтобы вы страдали. — А мы и страдали. Потому что ты нам нужна. Она закрыла глаза. По щеке скатилась слеза. Марисса, сидевшая рядом, крепче обняла сестру за плечи. — Это правда, родная. Всё, что ты себе придумала, — неправда. Я не люблю Пабло. Он не мой. Он никогда не был моим так, как ты решила. Мия повернулась к ней. — А Франциско? Андраде закатила глаза, хотя лицо всё ещё было мокрым от слёз. — Да, Франциско. Спокойный, нормальный, взрослый человек, который по какой-то причине ещё не сбежал от меня в другую страну. — Умный мужчина, — тихо сказал Пабло. — Бустаманте. — Молчу. Мия вдруг тихо рассмеялась. Смех вышел слабым, сорванным, но живым. И этот звук оказался для всех почти спасением. Потом она снова посмотрела на Пабло. — Я не знаю, что сказать. — Не надо сейчас ничего решать, — сказал он мягко. — Правда. Я не прилетел требовать ответа. Я прилетел, потому что ты исчезла, а я не мог остаться в Буэнос-Айресе и делать вид, что дышу нормально. Эти слова ударили глубже любого признания. Мия медленно кивнула. Потом её взгляд наконец скользнул дальше — туда, где стоял Мануэль. И радость, ещё не успевшая родиться до конца, сразу потускнела. Потому что рядом был человек, которому она сделала больно сильнее всех. Мануэль всё понял по её лицу. Понял ещё до того, как Мия произнесла его имя. Колуччи посмотрела на него так, будто просила прощения каждым вдохом, каждой дрожащей ресницей, каждым неловким движением. Она всё ещё сидела на старом стуле, бледная, измученная, с пальцами, сжатыми на коленях. В ней не осталось ни следа той безупречной уверенности, которой когда-то восхищались поклонники. Перед ним была не звезда Erreway, не наследница семьи Колуччи, не идеальная девушка из журналов. Просто Мия. Испуганная. Виноватая. Настоящая. — Мануэль, — тихо позвала она. Он сделал шаг вперёд. — Я здесь. Голос прозвучал спокойнее, чем он чувствовал. Внутри всё ещё было слишком много: обида, нежность, злость, тревога, остатки любви и странное облегчение от того, что она жива. Он сам не знал, как всё это может помещаться в одном человеке и не разорвать его изнутри. Мия попыталась подняться. Пабло сразу хотел помочь, но она едва заметно покачала головой. Ей нужно было сделать это самой. Колуччи встала неуверенно, придерживаясь за край стола, и Мануэль едва сдержался, чтобы не подойти ближе. Старый инстинкт заботы был сильнее боли. — Мы можем поговорить? — спросила она. Марисса резко посмотрела на Мануэля, будто заранее предупреждала: если он скажет нет, она вмешается. Но Агиррэ и сам понимал, что этот разговор нельзя откладывать. — Конечно. Мия перевела взгляд на сестру и Пабло. — Оставьте нас ненадолго, пожалуйста. Марисса напряглась. — Ми… — Пожалуйста. Андраде не хотела уходить. Это читалось во всём: в сжатых губах, в напряжённых плечах, в том, как крепко она держала сестру за руку. Но в конце концов отпустила. — Я буду за дверью, — сказала она. — И если кто-нибудь из вас решит снова страдать молча, я вернусь и устрою обоим разбор полётов. — Очень успокаивает, — тихо сказала Мия. — Я стараюсь. Пабло задержался на секунду. — Ты точно в порядке? Мия посмотрела на него с мягкой грустью. — Нет. Но буду. Он кивнул. Больше ничего не сказал и вышел следом за Мариссой. … Дверь сарая закрылась не до конца. За ней остались приглушённые голоса, шаги по каменной дорожке, прохладный мадридский воздух. Внутри стало тише. И тяжелее. Мануэль сел рядом с Мией, не зная, что сказать первым. Атмосфера между ними стала плотной, почти осязаемой, будто каждое слово могло навсегда изменить то немногое, что ещё оставалось. Когда-то им было легко молчать вместе. Теперь молчание резало. Мия опустилась обратно на стул. Несколько секунд смотрела на свои руки, потом всё же подняла глаза. В её взгляде было столько боли и страха, что Агиррэ почувствовал, как прежняя обида внутри него дрогнула. Не исчезла. Но уступила место чему-то более важному. — Ману… прости меня, — начала она с трудом. Голос был слабым, но каждое слово звучало честно, без привычной защиты. — Прости, что лгала. Хотя нет… даже не так. Я не хотела лгать. Я просто молчала, пока молчание не стало ложью. И это, наверное, ещё хуже. Он не перебивал. Мия прижала руки к себе, будто пыталась удержать внутри то, что давно разрывалось наружу. — Я правда любила тебя. Пожалуйста, поверь мне. То, что произошло потом, не делает нашу историю ненастоящей. Я не играла с тобой. Не использовала тебя. Не была рядом из жалости или привычки. Ты был мне дорог. Очень. Ты и сейчас мне дорог. Просто… — она запнулась, с трудом сглотнула и продолжила: — Я не знаю, когда всё изменилось. Не знаю, в какой момент чувство к Пабло стало больше дружбы. Может, оно росло медленно, а я не хотела видеть. Может, после всех потерь я цеплялась за то, что казалось безопасным, и не понимала, что сама себя обманываю. Мануэль слушал, почти не двигаясь. Каждое её слово причиняло боль, но вместе с тем закрывало те пустоты, которые оставались после её исчезновения. Теперь хотя бы была правда. Неприятная, тяжёлая, но правда. — Я должна была сказать тебе, — прошептала Мия. — Должна была поговорить с тобой первой. Не сбегать. Не писать записки. Не заставлять тебя узнавать всё вот так. Прости. Прости меня, Мануэль. Я так боялась разрушить всех, что разрушила всё сама. Её голос сорвался. Она отвернулась, но слёзы всё равно упали. Мануэль смотрел на неё и вдруг понял, что не может больше держать между ними только обиду. Да, ему было больно. Да, он чувствовал себя преданным. Но перед ним сидела девушка, которую он когда-то любил. Которую, возможно, частью сердца продолжал любить. И она не нуждалась сейчас в наказании. Она и так наказала себя сильнее, чем кто-либо из них мог бы. Он медленно накрыл её руку своей. Мия замерла. — Это ты прости меня, — сказал Агиррэ тихо. Она резко подняла взгляд. — Что? — Я чувствовал, что ты отдаляешься. Не сразу, но чувствовал. Ты стала другой: тише, осторожнее, будто боялась сказать лишнее. Я видел, как ты уходишь в себя. Просто делал вид, что если не буду спрашивать, всё останется как раньше. — Мануэль, ты не обязан… — Не перебивай. Я тоже хочу сказать правду. Она замолчала. Мексиканец сжал её пальцы чуть крепче. — Я боялся услышать ответ. Вот и всё. Очень простая, очень трусливая причина. Я думал: если не задавать вопросов, значит, у нас всё ещё есть шанс. Если не смотреть слишком внимательно, можно не заметить, что человек рядом уже почти ушёл. Я убеждал себя, что ты устала, что тебе тяжело после смерти Франко и Сони, после всего, что произошло. И это тоже было правдой. Но не всей. Мия тихо плакала, не пытаясь больше спрятаться. — Ты не был эгоистом. — Был. Немного. По-человечески. Я хотел сохранить то, что любил, даже если оно уже менялось. И, может быть, если бы я поговорил с тобой раньше, ты не сидела бы сейчас в этом доме, уверенная, что должна исчезнуть. Он осторожно поднял её руку и поцеловал костяшки пальцев. Не как возлюбленный, требующий прежнего. Скорее как человек, прощающий прошлое, хотя оно всё ещё болит. Потом наклонился и мягко поцеловал её в лоб. Мия закрыла глаза. В этом жесте не было страсти. Не было попытки вернуть утраченное. Только нежность, благодарность и прощание с той любовью, которая когда-то была настоящей, но больше не могла оставаться прежней. — Прости меня, Мия, — повторил Мануэль. — За то, что молчал. За то, что не спросил. За то, что тоже прятался за привычкой. — Ты не должен просить прощения за мою трусость. — А ты не должна брать на себя всю вину, как будто остальные были слепыми ангелами. Мы все хороши. Она всхлипнула и вдруг слабо улыбнулась. — Особенно Пабло. — Пабло вообще отдельный диагноз. Они оба тихо рассмеялись. Неловко, устало, сквозь слёзы. Но этот смех был важен. Он означал, что между ними ещё осталось что-то живое. Не прежняя любовь, не обещание вечности, но тепло, из которого можно было построить другую связь. Мия посмотрела на него осторожно. — Давай будем друзьями? Вопрос прозвучал почти по-детски. С надеждой и страхом одновременно. Словно она понимала, что просит слишком многого, но всё равно не может не попросить. Мануэль долго молчал. Не потому, что хотел наказать её паузой. Просто это решение нельзя было принять автоматически. Дружба после любви — не красивая фраза и не лёгкий выход. Это работа. Больная, медленная, честная. Им придётся привыкать друг к другу заново. Учиться не ждать прежних жестов. Не ревновать к новым чувствам. Не путать заботу с надеждой. Но мысль о жизни, где Мии нет совсем, оказалась хуже. — Давай, — сказал он наконец. — Это у нас получается лучше. Её улыбка стала теплее. Всё ещё слабая, печальная, но настоящая. — Правда? — Правда. Только с одним условием. — Каким? — Больше никаких исчезновений с драматическими записками. Если захочешь сбежать — сначала звонишь мне, я покупаю тебе билет, читаю лекцию о глупости, а потом лично сообщаю Мариссе, чтобы она не убила всех вокруг. Мия рассмеялась сквозь слёзы. — Она убьёт тебя первым. — Возможно. Но это будет достойная смерть. Она осторожно коснулась его руки. — Спасибо, Мануэль. — Не благодари пока. Дальше будет сложно. — Я знаю. — Нет, не знаешь. Пабло будет смотреть на тебя глазами раненого щенка, Марисса будет орать каждые десять минут, Гвидо устроит из этого кризиса цирк, а я… — Он замолчал, подбирая слова. — А я иногда буду злиться. Не на тебя даже. Просто злиться. Мне нужно время. Мия кивнула серьёзно. — Я понимаю. — Но я не хочу терять тебя окончательно. Она снова заплакала, но теперь в этих слезах было меньше отчаяния. — Я тоже не хочу терять тебя. Мануэль отпустил её руку не сразу. Когда всё же отпустил, между ними уже не было прежней лжи. Осталась боль, да. Осталась неловкость. Остались последствия, которые не исчезнут от одного разговора. Но появилась и возможность идти дальше — не как пара, которая притворяется счастливой, а как двое людей, сумевших сказать правду до того, как стало слишком поздно. За дверью послышался голос Мариссы: — Я терплю уже целых десять минут! Это мой личный рекорд, между прочим! Мия закрыла лицо ладонью. — Она невозможна. — Она любит тебя. — Я знаю. — Вот и не забывай больше. Колуччи посмотрела на него. В её глазах ещё стояли слёзы, но в них впервые за долгое время появился свет. — Постараюсь. Мануэль поднялся и протянул ей руку. — Пойдём. Там двое людей сейчас либо дерутся, либо делают вид, что не влюблены. Мия осторожно вложила пальцы в его ладонь. — Думаешь, у нас всё получится? Он помог ей подняться. — Не знаю. Но мы хотя бы перестали врать. Для начала неплохо. Она кивнула. И когда они вышли из старого сарая навстречу холодному мадридскому утру, Мия всё ещё боялась будущего. Но теперь рядом были те, кто знал правду и всё равно не ушёл. А значит, возможно, возвращаться было уже не так страшно.