Друзья ли?

Утро в доме наступило тихо. Не торопливо, не резко, не с привычной для Буэнос-Айреса суетой, когда город будто просыпается сразу всем телом: сигналами машин, голосами на улицах, звонками телефонов, чужими планами и вечной гонкой за временем. Здесь всё было иначе. Солнце медленно ползло по старым стенам, осторожно касалось деревянных ставен, задерживалось на пыльных полках и выцветших занавесках. Дом, который ещё вчера казался убежищем для бегства, теперь выглядел как место, где можно было не прятаться, а выдохнуть. Мия сидела на балконе второго этажа, завернувшись в тёплый кардиган. Перед ней остывала чашка кофе, но девушка почти не притрагивалась к напитку. После всего, что произошло накануне, тело было тяжёлым, будто за одну ночь ей пришлось прожить несколько месяцев. Глаза щипало от недосыпа, голова гудела, а сердце всё ещё не привыкло к мысли: её нашли. Не бросили. Не отвернулись. Не сказали, что она всё разрушила окончательно. За ней приехали. Сестра плакала и кричала, как только умела. Пабло сказал то, о чём наследница Колуччи боялась даже мечтать. Мануэль простил её настолько, насколько человек вообще может простить не сразу, а честно — с болью, но без жестокости. И теперь блондинка сидела под прохладным испанским небом и пыталась понять, что делать с жизнью, которая вдруг не закончилась. … В соседней комнате слышались голоса. Марисса Спиритто-Андраде Колуччи спорила с кем-то по телефону — скорее всего, с Гвидо. Рыжеволосая бунтарка говорила резко, быстро и так эмоционально, что даже через стену было понятно: Лассен снова либо пошутил не вовремя, либо предложил идиотский план. Бустаманте отвечал кому-то тише, иногда бросая короткие фразы, а мексиканец почти не вмешивался. Молчание Агиррэ всё ещё чувствовалось. Не обидное. Не враждебное. Просто усталое. Мия закрыла глаза. Она знала: одно примирение не исправит всего. Нельзя одним разговором стереть страх сестры, боль Мануэля, тревогу Пабло и собственную вину. Нельзя вернуться к Erreway так, будто ничего не было. Нельзя проснуться утром и стать прежней Мией Колуччи — безупречной, уверенной, легкомысленно капризной, той самой девочкой, которая могла устроить панику из-за неправильно подобранных туфель, но при этом не боялась собственного отражения. Прежней уже не будет. И, возможно, это было не самое плохое. Телефон на столике завибрировал неожиданно громко. Девушка вздрогнула, будто этот звук ворвался в хрупкую тишину без разрешения. Несколько секунд она смотрела на экран и не решалась взять трубку. После побега любой звонок казался началом разговора, к которому она не готова. На дисплее высветилось имя: Франциско. Колуччи нахмурилась. Франциско Бланко редко звонил просто так. Он был из тех людей, кто сначала думает, потом говорит, потом снова думает — и только после этого набирает номер. Может быть, поэтому Марисса и влюбилась именно в него. Рядом с Бланко не нужно было защищаться от громких слов. Этот мужчина умел быть рядом без давления. Мия ответила. — Алло? — Привет. Это Франциско. Его голос был спокойным, низким, немного осторожным. Не деловым, не слишком личным — как у человека, который волнуется, но не хочет навязываться. — Привет, Фран. — Я слышал, ты в Испании. Девушка слабо усмехнулась. — Быстро у вас там новости расходятся. — Когда Марисса звонит человеку и начинает разговор со слов «если ты что-то знаешь и молчишь, я тебя уничтожу», новости расходятся мгновенно. Несмотря на усталость, наследница Колуччи улыбнулась почти по-настоящему. — Прости. Она просто… — Она испугалась, — мягко закончил Бланко. — Все испугались. От этих слов улыбка исчезла. Мия отвела взгляд к саду. Внизу ветер шевелил ветки, и старые листья тихо скребли по каменной дорожке. — Я не хотела никого пугать. — Знаю. — Правда? — Да. Но иногда намерения не отменяют последствий. Он сказал это без осуждения. Спокойно. И именно поэтому фраза попала точно. Блондинка сжала пальцы на краю кардигана. — Ты звонишь, чтобы прочитать мне лекцию? — Нет. Для этого у тебя есть Марисса. Думаю, она справится лучше меня. — Она уже начала. — Тогда я просто хотел узнать, как ты. Мия долго молчала. Вопрос был простой, но честного ответа на него не существовало. «Нормально» звучало бы ложью. «Плохо» — слишком мало. «Не знаю» — ближе всего к правде, но даже это не объясняло того состояния, в котором она находилась. — Я пытаюсь собрать себя обратно, — сказала она наконец. — Не очень красиво получается. — Красиво не обязательно. — Это говоришь ты, потому что не родился в семье Колуччи. — Возможно. Но я знаю, что даже в вашей семье люди имеют право разваливаться. Хотя бы иногда. Девушка опустила голову. — Фран, можно тебя спросить? — Конечно. — Ты правда любишь Мариссу? Вопрос вырвался внезапно. Мия сама не планировала его задавать, но после всех недосказанностей, которые едва не разрушили их жизнь, хотелось хотя бы одну вещь услышать прямо. Франциско не ответил сразу. — Да, — сказал он наконец. — Правда. В его голосе не было пафоса, но именно эта простота прозвучала сильнее красивых признаний. — Она сложная, — предупредила Колуччи. — Я заметил. — Невозможная. — Тоже заметил. — Упрямая, вспыльчивая, может кричать, а через минуту делать вид, что ничего не случилось. — Мия, — в голосе Бланко появилась улыбка, — я знаком с Мариссой не первый день. — И всё равно? — И всё равно. Девушка почувствовала, как в груди стало немного легче. Не полностью. Но будто один из тугих узлов, который она сама затянула, начал ослабевать. — Береги её, Фран. — Постараюсь. А ты береги себя. — Я попробую. — Не попробуешь. Сделаешь. Эта уверенность прозвучала почти по-мариссински, только без крика. Колуччи тихо рассмеялась. — Ты становишься похож на неё. — Надеюсь, не слишком. Мир не выдержит двух Марисс. … Когда разговор закончился, блондинка ещё долго держала телефон в руке. Звонок Франциско не решил её проблем, но напомнил о важном: жизнь за пределами её боли продолжалась. Люди любили друг друга. Волновались. Ждали. Строили планы. Ошибались. И всё равно пытались идти дальше. … Дверь на балкон тихо скрипнула. — Можно? — спросила Марисса. Мия повернулась. Рыжеволосая девушка стояла на пороге с двумя чашками, в одной из которых чай явно был налит слишком крепко. Волосы Спиритто-Андраде были собраны в небрежный хвост, лицо всё ещё казалось уставшим, но в глазах уже не было того дикого страха, который появился, когда она нашла сестру в старой пристройке. — Конечно, — мягко ответила блондинка. Марисса подошла и поставила одну чашку перед ней. — Это чай. — Я вижу. — С мёдом. — Ты ненавидишь мёд. — Зато ты любишь. А я, между прочим, великодушная сестра. — Ты вчера называла меня идиоткой. — Одно другому не мешает. Колуччи улыбнулась. На этот раз легче. Рыжеволосая присела рядом, подтянув ноги на стул, и несколько секунд молчала. Это было непривычно. Обычно Марисса заполняла тишину словами, колкостями, возмущением, любым шумом, лишь бы не оставаться наедине с тем, что чувствует. Но сейчас она явно подбирала слова. — Я плохо спала, — призналась наследница Спиритто-Андраде наконец. — Из-за меня. — Не начинай. Я не для того это сказала, чтобы ты снова надела венец мученицы. Мия опустила взгляд. — Прости. — Вот опять. — Что? — Ты извиняешься за всё. За побег — ладно. За записку — обязательно. За то, что заставила нас чуть не поседеть, — тоже. Но не за каждое дыхание, ясно? Колуччи сжала чашку обеими руками. — Я не знаю, как иначе. Марисса посмотрела на неё внимательнее. — Тогда научишься. — Это так просто звучит. — А кто сказал, что будет просто? У нас вообще когда-нибудь было просто? Мы учились в Elite Way, пели в группе, пережили родителей, скандалы, любовь, ревность, твоё драматическое бегство в Испанию… Простая жизнь явно прошла мимо нас и решила не связываться. Мия невольно рассмеялась. — Ты ужасная. — Зато эффективная. Несколько секунд они сидели молча, глядя на сад. В этом молчании больше не было прежней стены. Оно стало мягче. Осторожнее. Всё ещё болезненным, но уже не чужим. — Франциско звонил, — сказала младшая наследница Колуччи. Марисса резко повернулась. — Что он сказал? — Спросил, как я. Сказал, что ты испугалась. И что любит тебя. Щёки рыжеволосой вспыхнули так быстро, что Мия впервые за долгое время увидела перед собой не грозную бунтарку, а смущённую девушку, которая внезапно не знает, куда деть руки. — Он так и сказал? — Да. — Прямо так? — Марисса. — Что? — Ты сейчас выглядишь так, будто тебе снова семнадцать. — Неправда. — Правда. — Я просто не ожидала, что он будет обсуждать это с тобой. — Я сама спросила. Спиритто-Андраде открыла рот, закрыла, потом прищурилась. — Ты решила вернуться к жизни и сразу полезть в мою личную? — Я же твоя сестра. — Очень удобное оправдание. Мия мягко улыбнулась, но потом стала серьёзнее. — Ты правда выходишь за него? Рыжеволосая застыла. — Кто тебе сказал? — Никто. Я вижу. — Ненавижу, когда ты становишься наблюдательной. — Значит, правда? Марисса поставила чашку на перила балкона и нервно провела ладонью по волосам. — Он сделал предложение неделю назад. Мия широко раскрыла глаза. — Неделю назад? — Да. — И ты молчала? — А ты сбежала в Мадрид. У нас обеих были насыщенные дни. — Марисса! — Что? Я собиралась сказать. Просто сначала хотела понять, как. Потом началась вся эта катастрофа с твоим исчезновением, и знаешь, свадьба как-то отошла на второй план. Колуччи поднялась так резко, что едва не пролила чай. — Ты выходишь замуж! — Тише, дом старый, он не виноват. — Ты выходишь замуж! — повторила блондинка уже громче и бросилась обнимать сестру. Марисса сначала замерла, потом обняла в ответ. Крепко. Почти с облегчением. Радость Мии была такой живой, такой настоящей, что бунтарка почувствовала, как внутри окончательно отпускает тот ужас, который держал её с момента записки. — Я так рада за тебя, — прошептала Мия. — Правда. Ты заслуживаешь счастья. Настоящего. Без войны каждые пять минут. — С Франциско иногда тоже можно повоевать. — Но он хотя бы не Пабло. — Вот именно. Уже плюс. Они рассмеялись. — И ещё, — Спиритто-Андраде отстранилась и вдруг стала серьёзнее. — Я хочу, чтобы ты была моей подружкой невесты. Мия замерла. — Ты ещё спрашиваешь? — После всего, что было, я решила иногда спрашивать, прежде чем решать за людей. Колуччи посмотрела на неё с такой нежностью, что рыжеволосая смутилась ещё сильнее. — Конечно, буду. Боже, сколько нужно сделать! Платье, макияж, причёска, место, гости, музыка… Марисса, ты хоть понимаешь, что тебе нельзя всё организовывать самой? Ты устроишь хаос. — Я вообще-то могу быть ответственной. — Ты можешь быть опасной. Это не то же самое. — Узнаю прежнюю Мию Колуччи, — с облегчением сказала Андраде. — Пять минут назад умирала от чувства вины, а теперь уже командует моей свадьбой. — Кто-то должен спасти Франциско от твоего вкуса в организации. — Мой вкус прекрасен. — Твой вкус — это «давайте сделаем громко, ярко и чтобы все запомнили». — А разве это плохо? — Для свадьбы? Зависит от страховки ресторана. Сестра рассмеялась так искренне, что Пабло, проходивший мимо открытой двери, остановился на пороге. — Я слышу смех или у меня галлюцинации от недосыпа? — И то, и другое, — ответила Марисса. — Но не мешай. У нас сестринский момент. Бустаманте поднял руки. — Даже не думал. Но его взгляд задержался на Мии. Она заметила. И сердце сразу отозвалось. Не болезненно, как раньше, а трепетно. Опасно. Живо. Рыжеволосая, конечно, заметила это тоже. Она фыркнула, поднялась и демонстративно забрала чашки. — Ладно, сестринский момент временно окончен. Я пойду проверю, не убил ли Мануэль Гвидо по телефону. А вы… — она перевела взгляд с блондинки на Пабло, — не делайте слишком невинные лица. Они вам не идут. — Марисса! — возмутилась Мия. — Что? Я же ничего не сказала. — Именно сказала. — Я талантливая. Спиритто-Андраде ушла, оставив их на балконе вдвоём. … Тишина изменилась сразу. Бустаманте не подошёл ближе. Он прислонился плечом к дверному косяку, будто боялся спугнуть тот хрупкий мир, который только начал возвращаться к Мии. После вчерашнего признания между ними осталось слишком много невысказанного. Слишком много желания и слишком много осторожности. — Как ты? — спросил голубоглазый блондин. Колуччи слабо улыбнулась. — Кажется, сегодня этот вопрос задают все. — Потому что вчера ты напугала всех до полусмерти. — Справедливо. — Так как ты? Она подумала. Раньше ответила бы автоматически: «Нормально». Теперь это слово казалось слишком дешёвым. — Не знаю, — честно сказала девушка. — Лучше, чем вчера. Хуже, чем хотелось бы. Но я здесь. Пабло кивнул. — Это уже много. Он всё же подошёл и остановился рядом, не касаясь. Мия смотрела на его руки, на знакомые пальцы, на запястье, на небрежно закатанный рукав рубашки. Сколько раз раньше она видела его так близко и не позволяла себе думать? Сколько раз удерживала себя на расстоянии, потому что была уверена: любое движение вперёд станет предательством? — Я хочу извиниться, — сказал Бустаманте. — Ты уже извинялся. — Значит, повторю. Я должен был сказать тебе правду раньше. Про Мариссу. Про себя. Про то, что между нами с ней всё давно не так, как ты думала. Я боялся, что ты счастлива с Мануэлем, и если полезу со своими чувствами, разрушу то, что тебе дорого. Мия горько усмехнулась. — Забавно. — Что? — Мы оба боялись разрушить чужое счастье. И оба почти разрушили всё молчанием. Парень опустил взгляд. — Да. Мы настоящие гении. — Особенно ты. — Почему сразу я? — Потому что ты Пабло Бустаманте. Это уже аргумент. Он улыбнулся. Впервые за эти дни почти по-настоящему. Эта улыбка ударила Мию прямо в сердце, но теперь она не стала отворачиваться. — Ми… От этого короткого имени у неё перехватило дыхание. — Да? — Я не хочу торопить тебя. После всего, что случилось, было бы неправильно требовать ответа или вести себя так, будто мы можем просто перепрыгнуть через боль Мануэля, страх Мариссы и твою вину. Колуччи медленно кивнула. — Но? — Но я не могу больше делать вид, что не хочу быть рядом с тобой. Она посмотрела на него. Долго. Внимательно. С такой грустью и нежностью, что Пабло на секунду пожалел о каждом годе, который они потеряли. — Я тоже не могу, — сказала блондинка тихо. Бустаманте замер. — Мия… Она шагнула к нему сама. Это движение было маленьким, почти незаметным. Но для неё оно значило больше, чем весь побег в Испанию. Тогда наследница Колуччи убегала от правды. Сейчас шла к ней. — Я боюсь, — призналась девушка. — Я тоже. — Ты? Боишься? — Постоянно. Просто выгляжу при этом потрясающе. Она не выдержала и рассмеялась. Пабло улыбнулся шире, но сразу стал серьёзнее. — Я не обещаю, что всё будет легко. — Я уже не верю в лёгкое. — Тогда обещаю другое. Больше не молчать о важном. Мия подняла на него глаза. — Я тоже. Пабло осторожно коснулся её лица, давая время отстраниться. Она не отстранилась. Наоборот — прикрыла глаза, будто это прикосновение было тем самым доказательством, что она действительно вернулась. Когда он наклонился, Мия сама потянулась навстречу. … Их первый поцелуй не был бурным, как в песнях, которые они пели на сцене. Он был осторожным. Дрожащим. Почти неверящим. В нём было слишком много пережитого: детская дружба, годы споров, невысказанные чувства, страх потери, ночь в самолёте, записка, Мадрид, прощение Мануэля. Он не стирал прошлого, но открывал дверь в будущее. Девушка обняла Бустаманте за шею, и только тогда поцелуй стал глубже. Настоящим. Не бегством, не ошибкой, не тайной — выбором. … За дверью кто-то громко кашлянул. Они резко отстранились. На пороге стояла Марисса, скрестив руки на груди. — Я, конечно, рада, что вы наконец перестали страдать как герои дешёвой мелодрамы, но предупреждаю: если вы сейчас начнёте делать вид, что «ничего не произошло», я вас обоих столкну с балкона. Пабло прижал ладонь к сердцу. — Спиритто-Андраде, ты умеешь разрушить романтику. — Я умею спасать здравый смысл. Мия покраснела и отвернулась к перилам. — Марисса… — Что? Я ничего. Просто пришла сказать, что Мануэль просит всех вниз. И что Гвидо уже в курсе всего, кроме деталей, но каким-то образом считает себя главным режиссёром вашей личной жизни. — Отлично, — пробормотал Бустаманте. — Этого нам и не хватало. — Ещё как хватало, — заявила рыжеволосая. — Без Гвидо любая катастрофа выглядит неполной. … К вечеру дом перестал быть местом побега. Теперь он стал временным штабом. На старом столе в гостиной лежали блокноты, телефоны, чашки с кофе, билеты, распечатки расписаний, несколько листов с набросками текстов песен и один список дел, который Мия составила с такой скоростью, будто вместе с чувством вины к ней вернулась привычка командовать реальностью. Марисса сидела на подлокотнике кресла и спорила с Гвидо по видеосвязи. Мануэль просматривал старые музыкальные заметки. Пабло пытался что-то записывать, но чаще смотрел на Мию, чем на бумагу. — Бустаманте, — не поднимая глаз, сказала Колуччи. — Что? — Если ты ещё пять минут будешь смотреть на меня вместо текста, я решу, что ты разучился работать. — Я вдохновляюсь. — Вдохновляйся продуктивнее. Мануэль тихо усмехнулся. Этот звук заставил Мию украдкой посмотреть на него. Мексиканец выглядел уставшим, но уже не таким закрытым, как в самолёте. Их разговор не исцелил всё, но дал возможность находиться в одной комнате без лжи. Это было начало. Неловкое, хрупкое, но важное. — Итак, — Марисса захлопнула блокнот. — Мы возвращаемся в Аргентину завтра утром. Гвидо встречает нас в аэропорту, если, конечно, не умудрится перепутать терминалы. — Я всё слышу! — возмутился Лассен с экрана телефона. — Прекрасно, значит, у тебя работает слух. Теперь включи мозг. — Скучал по тебе, Марисса. — Я знаю. Мия улыбнулась, потом посмотрела на остальных. — А ещё у меня есть новость. Пабло насторожился. — После твоей последней «новости» мы летели через океан. — Эта лучше. — Надеюсь. Колуччи достала из папки несколько листов. — Я написала новые тексты. Марисса резко выпрямилась. — Когда? — В основном здесь. Сегодня ночью и утром. Не всё закончено, но есть основа. После всего, что случилось… — блондинка на секунду замялась, но продолжила: — Я поняла, что не хочу просто возвращаться в Erreway, будто ничего не было. Если мы вернёмся, это должно быть честно. Музыка должна измениться вместе с нами. Мануэль взял один лист и пробежал глазами несколько строк. — Это сильно. Пабло посмотрел через его плечо. — Очень. Марисса прикусила губу. — Ты уверена, что готова? — Нет, — честно ответила Мия. — Но мне нужно это. Не как работа. Не как контракт. Как способ снова быть собой. Гвидо на экране торжественно поднял палец. — Я считаю, что это исторический момент. Кто-нибудь запишите: Мия Колуччи признала, что не всё контролирует, но всё равно собирается командовать процессом. — Гвидо, — одновременно сказали все четверо. — Всё, молчу. Но горжусь вами. Эта фраза прозвучала неожиданно тепло. Марисса посмотрела на сестру. — Значит, возвращаем Erreway? Колуччи глубоко вдохнула. — Возвращаем. Но по-настоящему. Без вранья. Без молчания. Без того, чтобы кто-то делал вид, что ему не больно. Мануэль кивнул. — Согласен. Пабло протянул руку и накрыл ладонь девушки своей. — Я тоже. Марисса посмотрела на их руки, потом закатила глаза. — Только не начинайте быть милыми слишком часто. Мне нужен период адаптации. Мия рассмеялась. И на этот раз смех не был слабым.

***

В Буэнос-Айрес они вернулись на следующее утро. Город встретил их привычным шумом, влажным воздухом и такой яркостью, от которой после прохладного Мадрида хотелось зажмуриться. Но теперь Аргентина ощущалась иначе. Не как место, из которого Мия сбежала, а как место, куда она решила вернуться. Это было важно. В аэропорту их действительно ждал Гвидо — с огромными солнечными очками, двумя стаканами кофе и видом человека, который провёл ночь не в постели, а в эпицентре собственной версии спецоперации. — Наконец-то! — объявил Лассен, едва они появились в зоне прилёта. — Я уже начал думать, что вы решили остаться в Испании и открыть семейную драматическую академию. Марисса забрала у него один стакан. — Если ты сейчас скажешь что-нибудь трогательное, я испугаюсь. — Я могу сказать что-нибудь глупое. — Вот это привычнее. Гвидо улыбнулся, но когда посмотрел на Мию, его лицо стало мягче. Весельчак подошёл и осторожно обнял её. — Больше так не делай, ладно? Колуччи прижалась к нему на секунду. — Не буду. — Обещаешь? — Обещаю. — Хорошо. Потому что я плохо переношу драму, в которой не участвую лично. — Гвидо! — Всё, всё. Рад, что ты дома. И это было главное.

***

В офис модного дома Colucci они приехали почти сразу. Мия настояла: если уж возвращаться к жизни, то не откладывать. Ей нужно было действие. Не бегство, не пауза, не бесконечное обсуждение боли, а шаг вперёд. Кабинет сеньориты Колуччи был просторным, светлым, с видом на город. На стенах висели эскизы коллекций, фотографии с показов, несколько наград и чёрно-белый снимок Франко, который девушка всегда держала на видном месте. Она задержалась возле него на секунду. — Я вернулась, папа, — прошептала почти беззвучно. Пабло услышал, но не вмешался. Просто встал рядом. И этого оказалось достаточно. … Через полчаса кабинет уже напоминал не офис, а репетиционную комнату, переговорную и поле боя одновременно. Марисса листала список возможных дат, Мануэль проверял тексты, Гвидо крутился у окна и раздавал советы, которых никто не просил, Пабло спорил с Мией о музыкальной структуре новой песни, а сама Колуччи наконец выглядела живой. Уставшей, бледной, но живой. Секретарша заглянула в кабинет после короткого стука. — Сеньорита Колуччи, к вам пришёл сеньор Салано. Мия подняла голову. — Пропустите. И принесите, пожалуйста, пять чашек кофе. Марисса тут же поморщилась. — Мне чай. — И чай для сеньориты Спиритто-Андраде, — добавила блондинка, не глядя на сестру. — Обожаю, когда ты снова командуешь. — Я знаю. Дверь открылась. … В кабинет вошёл высокий загорелый брюнет лет тридцати с уверенной походкой и улыбкой человека, который привык заходить в любые комнаты так, будто его там уже ждали. На нём был дорогой костюм без излишней строгости, а в манере держаться чувствовалось то самое продюсерское обаяние, которое одновременно внушает надежду и заставляет проверять каждую строчку договора. — Мия, — Густав Салано расплылся в улыбке. — Рад видеть тебя снова в Буэнос-Айресе. — Густав, — Колуччи поднялась из-за стола и пожала ему руку. — Спасибо, что приехал быстро. — Когда мне звонит Мия Колуччи и говорит, что хочет вернуть группу, я нахожу время. Пабло, стоявший чуть позади, заметно напрягся. Его взгляд сразу стал оценивающим. Марисса это увидела и тихо хмыкнула. — Начинается. — Что? — спросил Гвидо. — Ревность Бустаманте. Редкое, но громкое природное явление. — Я не ревную, — процедил Пабло. — Конечно, милый, — Мия даже не повернулась к нему. — Ты просто смотришь на Густава так, будто мысленно составляешь список причин, по которым его нельзя подпускать к нашей группе. Салано поднял обе руки. — Я чувствую, мне нужно сразу заявить: я здесь исключительно по работе. — Надеюсь, — сказал Бустаманте. — Пабло, — Колуччи наконец посмотрела на него с предупреждением. — Что? — Веди себя прилично. — Я сама вежливость. Гвидо наклонился к Мануэлю. — Если это вежливость, боюсь представить хамство. — Ты видел хамство, — сухо ответил мексиканец. — Оно обычно начинается, когда Марисса встаёт. — Я всё слышу, Агиррэ, — сказала рыжеволосая. — Я рассчитывал. Мия закрыла глаза на секунду. Потом открыла и посмотрела на продюсера с деловой улыбкой. — Густав, познакомься. Это Erreway. Мануэль Агиррэ, Марисса Спиритто-Андраде Колуччи, Пабло Бустаманте. Гвидо Лассен — наш друг и человек, который почему-то всегда оказывается рядом, когда начинается хаос. — Я предпочитаю термин «стратегический союзник», — заметил Гвидо. — Я предпочитаю термин «головная боль», — парировала Марисса. Салано рассмеялся. — Теперь понимаю, почему публика вас любит. — Публика не видит худшего, — сказала Мия. — Зато чувствует настоящее. А у вас, судя по первым пяти минутам, с этим проблем нет. Он сел в кресло напротив, достал папку и быстро стал серьёзнее. Всё обаяние не исчезло, но ушло на второй план, уступив место деловой хватке. — Я прослушал материалы, которые ты прислала. Тексты сильные. Сыроватые местами, но честные. Это важно. После перерыва людям нужно не просто возвращение старой группы, а причина снова вам поверить. Мануэль кивнул. — Музыку можно собрать быстро, если понимать направление. — Направление есть, — сказал Пабло. — Более взрослое звучание. Но без потери того, за что нас слушали раньше. — Правильно. Ностальгия приведёт публику. Честность удержит. Мия внимательно смотрела на продюсера. Ей нравилось, что Салано говорил без пустых обещаний. В шоу-бизнесе слишком часто всё начиналось с фраз «вы станете легендой», а заканчивалось контрактами, где легенда не имела права даже выбрать собственную песню. — У меня есть условие, — сказал Густав. Пабло мгновенно выпрямился. — Какое? Мия бросила на него взгляд. — Он говорит со мной. — А я слушаю. — Очень агрессивно слушаешь. Салано сдержал улыбку. — Условие простое. Если я берусь за группу, вы работаете серьёзно. Никаких исчезновений перед концертами, никаких внутренних войн в прессе, никаких публичных скандалов без согласования. Марисса подняла брови. — Согласования скандалов? — Желательно. — Мне уже не нравится. — Поэтому я и говорю заранее. Гвидо поднял руку. — А если скандал случайный? — У вас, судя по всему, случайных не бывает, — спокойно ответил продюсер. Мия усмехнулась. — Он быстро учится. Пабло всё ещё смотрел на Густава с подозрением. — И всё? — Почти. Мы с Мией уже обсуждали одну личную договорённость. Бустаманте медленно повернулся к девушке. — Какую ещё личную договорённость? Мия вздохнула. — Пабло. — Я просто спрашиваю. — Тоном прокурора. — Мне интересно. Марисса тихо сказала Гвидо: — Сейчас будет красиво. — Я уже наслаждаюсь. Салано, кажется, понял, что ступил на минное поле, но отступать было поздно. — Ничего особенного. Один ужин. Дружеский. Я помог ей связаться с нужными людьми, она обещала обсудить один проект за пределами офиса. Пабло посмотрел на него так, будто слово «ужин» прозвучало как объявление войны. — Дружеский? — Именно. — С моей девушкой? В кабинете стало тихо. Мия резко повернулась к нему, но на лице у неё мелькнуло не раздражение, а удивление. Это было первое публичное «моя девушка», сказанное так просто, без пафоса, но с такой собственнической прямотой, что у Колуччи на секунду перехватило дыхание. Марисса прикрыла рот рукой, скрывая улыбку. Гвидо прошептал: — О, мне нравится новая серия. Мануэль закатил глаза. — Тише. Густав поднял руки. — Понял. Дружеский ужин отменяется или превращается в деловую встречу с группой. — Вот это уже лучше, — сказал Бустаманте. — Пабло, — Мия посмотрела на него строго, но уголки губ дрогнули. — Я сама умею отказываться от ужинов. — Не сомневаюсь. — Тогда не рычи на моего продюсера. — Я не рычу. — Рычишь. — Немного, — согласился Мануэль. — Очень, — добавила Марисса. — Художественно, — уточнил Гвидо. Пабло медленно выдохнул. — Хорошо. Я буду… спокойнее. — Запишем это как историческое обещание, — сказала Спиритто-Андраде. Салано, убедившись, что угроза его жизни миновала, снова открыл папку. — Тогда к делу. Вашей группой я займусь, — с улыбкой продолжил Густав, и его лицо стало более деловым. — Уже на следующей неделе я договорился о концерте в Национальном Дворце культуры. Вы будете открывать Национальный фестиваль музыки. Эти слова потрясли всех. Даже Мия, которая привыкла продумывать шаги заранее и держать лицо в самых неожиданных ситуациях, на мгновение потеряла дар речи. Бустаманте первым выпрямился, будто не поверил услышанному. Мануэль медленно отложил лист с текстом. Марисса распахнула глаза, а Лассен, кажется, впервые за день не нашёл немедленной шутки. — Национальный фестиваль? — переспросила Колуччи. — Именно. — На следующей неделе? — Да. Времени мало, но ажиотаж вокруг возвращения Erreway уже работает на вас. Если выйдете сильными, это будет не просто камбэк. Это будет событие. — А если провалимся? — спросил Мануэль. Густав посмотрел на него прямо. — Тогда провалитесь громко. Но я бы не пришёл сюда, если бы считал это вероятным. Марисса медленно улыбнулась. — Мне начинает нравиться этот тип. — Я польщён, — сказал Салано. — Не расслабляйся. — Уже понял. Продюсер поднялся, застегнул пиджак и оставил на столе папку с предварительными документами. — Изучите. Завтра начнём плотную работу. Мия, я жду звонка. И, — он перевёл взгляд на Пабло с лёгкой усмешкой, — исключительно по деловым вопросам. Бустаманте кивнул. — Рад, что мы поняли друг друга. Когда дверь за Густавом закрылась, кабинет ещё несколько секунд молчал. … Потом Марисса вскочила первой. — Вот это да! Сестричка, где ты его откопала? Мия всё ещё смотрела на папку, но теперь в её глазах горел тот самый огонь, которого все так боялись не увидеть снова. — Нас познакомил отец Селены. Ты её помнишь? Рыжеволосая оживилась. — Селену? Конечно. Очень милая девочка. Ну… насколько вообще может быть милой блондинка с одной извилиной и чемоданом амбиций. — Марисса! — Что? Я сказала «милая». Гвидо заинтересованно наклонился вперёд. — Подождите. Какая Селена? Но раньше него оживился Мануэль. — А кто такая Селена? Мия и Марисса переглянулись. В этом взгляде было слишком много сестринского сговора. — Селена — наша троюродная кузина, — с улыбкой ответила Спиритто-Андраде. — Очень красивая, очень шумная и, если честно, та ещё штучка. — Блондинка, — добавила Мия. — С огромными глазами, дорогими привычками и уверенностью, что мир создан исключительно для того, чтобы ею восхищаться. — То есть вторая Мия? — спросил Гвидо. Колуччи бросила в него бумажным листом. — Нет. Я умнее. — Это спорно, учитывая недавнюю Испанию, — пробормотала Марисса. — Я тебя слышала. — Я рассчитывала. Мануэль, сам того не замечая, улыбнулся. — И вы хотите нас познакомить? Мия посмотрела на него внимательнее. Впервые после всего, что случилось, в его голосе прозвучал не только интерес к разговору, но и что-то живое, лёгкое. Не боль. Не напряжение. Простое любопытство. Марисса тоже это заметила и тут же ухмыльнулась. — Надо бы вас познакомить. — Почему у меня ощущение, что вы уже что-то задумали? — насторожился Агиррэ. — Потому что ты не глупый, — ответила Мия. — Селена сейчас в Буэнос-Айресе? — спросил Пабло. — Должна заехать в гости завтра или послезавтра, — сказала Колуччи. — Она обещала привезти какие-то документы от отца и, кажется, задержаться на несколько дней. Марисса закинула ногу на ногу и довольно посмотрела на Мануэля. — Вот и отлично. Познакомим нашего мексиканца с кузиной. — Почему это прозвучало как угроза? — спросил тот. — Потому что ты хорошо понимаешь интонации, — ответила рыжеволосая. Гвидо хлопнул в ладоши. — Прекрасно! У нас возвращение группы, концерт через неделю, ревнивый Пабло, воскресшая из пепла Мия, свадьба Мариссы и таинственная кузина Селена. Я официально заявляю: скучать мы не будем. Мия посмотрела на друзей, на сестру, на Пабло, на Мануэля, который всё ещё улыбался краем губ, и вдруг поняла: да, впереди будет сложно. Очень сложно. Им предстоят репетиции, разговоры, ревность, свадьба, новые песни, старые страхи и чувства, которые не исчезают по расписанию. Но теперь она больше не хотела исчезать. Она хотела жить. — Тогда начинаем, — сказала Колуччи, беря в руки папку Густава. — Erreway возвращается. И на этот раз в её голосе не было ни бегства, ни страха. Только решимость.