При дворе Червонного Короля

Отец и сын Бронты возвращались из столичного дворца герцога Бубнов в свой скромный дом у южных городских ворот. Смеркалось, начался дождь, и карета тащилась раздражающе медленно. – Ну что ж, мальчик мой, все складывается как нельзя лучше! – заговорил старый рыцарь, чтобы подбодрить приунывшего первенца, а заодно и убить время. – У тебя хороший вкус. Черт возьми, девушка действительно страсть как хороша! Сколько грации, сколько достоинства! А этот взгляд чуть исподлобья? Словно она знает о тебе гораздо больше, чем ты бы мог рассказать сам! Одним словом, порода чувствуется за версту. Но ты не вешай нос, сынок, мы тоже не лыком шиты. Наш род дал государству стольких героев, что давно уже может стоять вровень с любым гербом. Не обращай внимания на этого заносчивого индюка – ее отца. Девчушка будет нашей, вот увидишь. – Отец, о чем ты говоришь?! – несчастный Генрих пропустил мимо ушей большую часть рассуждений Бронта–старшего. – Нам отказали. Отказали! – Ничего подобного, Анрике. Просто поставили ряд условий, на мой взгляд, весьма разумных, вот и все. Это можно считать испытанием. Генрих и Маргарита познакомились около трех месяцев назад. Они случайно оказались на соседних креслах на спектакле театральной труппы, приехавшей в Столицу на гастроли из соседней Памфилии. Генрих немного опоздал к началу и в полутьме зала сел на первое свободное место. Происходящее на сцене действо сразу увлекло его. Это была античная трагедия о том, как отважный герой, обязанный многими победами своей жене-волшебнице, решает оставить ее, влюбившись в юную царевну. Голос покинутой героини, полный тоски, боли и разочарования, звучал со сцены, проникая, казалось, в самое сердце: – Был мой дворец построен из песка На берегу морском, и волны, хлынув, Смели его: где был вчера чертог, Где жаркий шум утех гремел под крышей, Сегодня влажный, голый и немой Песчаный брег, и я на нем одна, Еще вчера незнавшая печали, Любимая, счастливая, стою И с плачем к морю простираю руки, Моля вернуть мне мой златой чертог, Вернуть мне то, что уж невозвратимо… Чувства переполняли Генриха, он понял, что должен немедленно поделиться с кем-то своими эмоциями, иначе они просто разорвут его изнутри или, что еще хуже, заставят разрыдаться. Он повернулся к соседнему креслу и – забыл о том, что происходило на сцене! Сидевшая рядом девушка была полностью поглощена спектаклем: она вся подалась вперед, стиснув руками элегантную муфту, а губы ее беззвучно шевелились, повторяя текст за актерами. Заинтересованный взгляд Генриха мгновенно отметил и ее стройный стан, и точеную шейку, на которую из-под модной шапочки спускались два тугих локона, и дорогое цветное платье… Шевалье Бронт едва дождался конца спектакля, чтобы представиться молодой даме и предложить ей свои услуги в качестве знатока и ценителя театрального искусства. Они очень быстро нашли общий язык. Он знал и любил многих актеров, как столичных, так и наведывавшихся с гастролями, их амплуа, сильные и слабые стороны их таланта. Она хорошо разбиралась в драматургии, знала античных и современных авторов, наизусть цитировала целые отрывки, рассуждала о законах построения пьесы, о смысле и злободневности театрального искусства. Вместе они познакомились со всеми актерами и управляющим памфильской труппы, часто встречались на приемах в домах дворян, также увлеченных темой театра. И в один прекрасный момент Генрих понял, что не может жить без Маргариты, дамы Бубнов. После чего они с отцом отправились просить ее руки. – Испытанием? – Генрих повернулся к отцу и воздел руки для большей убедительности. – Он требует, чтобы я отказался от театра! Раз и навсегда забыл обо всем, что связано с ним, что мне так дорого! Это насилие! – Анрике, право, глупо говорить об этом, - с легким раздражением ответил Бронт-старший. - Я закрывал глаза на твои забавы, ждал, когда ты сам возьмешься за ум, остепенишься, так сказать. Вот этот день и настал. Если ты хочешь жениться – ты должен стать серьезнее. – Но он запретил мне видеть Мариту! Год, отец! Да я умру через неделю. Старик Бронт опустил руку на плечо сына. – Согласен. В этом он, конечно, не прав. Но если ты бросишь свое дурацкое увлечение, займешься чем-нибудь солидным или… в общем, ты понимаешь, о чем я, то старик смягчится и позволит вам встречаться. Я обещаю даже похлопотать об этом. – Папа, ты не понимаешь! Театр познакомил нас, с театром связано все, что нам дорого, что мы любим. Мы не сможем жить без театра так же, как друг без друга. – Глупости. Никогда не слышал, чтобы кому-то понадобилась сцена для рождения детей. – Я не хочу рожать детей, папа! Я хочу… – Ну хватит! Мне надоело твое нытье. Герцог Бубнов предъявил свои требования, я с ним согласен. Дело теперь только за тобой. На следующий день Генрих побывал в театре, а потом обошел все дома, где раньше встречал Мариту. Ее нигде не было – герцог сдержал свое обещание и посадил дочь под замок. Генрих вздохнул, стиснул зубы и сделал над собой героическое усилие. Он перестал бывать у старых знакомых, отказался от посещения каких-либо мероприятий, имеющих намек на театральное действо, даже съездил в старое поместье матери, где не бывал с самого детства. Его хватило ровно на неделю. Потом он уединился в отцовском винном погребе с бочонком любимого вина и два дня был беспробудно пьян. Именно в этом состоянии его нашел Робин Севен, управляющий театра из Памфилии. – Мы завтра уезжаем, сударь. Если вы действительно хотите ехать с нами, вам следует поторопиться. Вместо ответа Генрих навязал Робину свои объятья и, размазывая по лицу пьяные слезы, поведал о своей беде. Старый актер внимательно выслушал все его излияния, погладил по голове и, уходя, сказал: – Жизнь дает каждому из нас ровно столько свободы, друг мой, сколько мы сможем у нее отвоевать. Ровно столько… Если вы все же надумаете ехать, мы направляемся в Омст. Генрих думал долго и напряженно. Потом поднялся на ноги, привел себя в порядок и стал складывать в походный мешок теплые вещи. Как он сумел пробраться ночью в неприступный замок герцога Бубнов, причем в самое его сердце – в спальню дочери хозяина, он потом так и не смог никому объяснить. Помнил только, что в голове была почему-то одна единственная мысль: «Только бы она не закричала!..» Марита не кричала. Она сидела на постели, бледная как смерть, и молча слушала его сбивчивую, взволнованную речь. – Меня заставляют выбирать: вы или театр. Это неправильно. Я хочу, чтобы вы были со мной, чтобы мы сами решали, что нам можно, а что нельзя. Так и не проронив ни слова, она встала и вынула из-под матраца точно такой, как у Генриха, уложенный дорожный мешок… И уже потом, когда они легкой рысью ехали через ночной лес, направляясь к церкви отца Антонио, Генрих решился-таки задать вопрос: – Марита, вы… Вы сами хотели бежать из дома? Одна? – Я хотела бежать с вами, Генрих, – просто ответила она. – А если бы вы меня отвергли, покончила бы с собой, – потом немного помолчала и добавила, словно извиняясь: – Папа ни за что не отдал бы меня вам. Я это поняла сразу. Отец Антонио обвенчал их, и они отправились в Омст, вслед за гастролирующей труппой. *** Себастьян Антуан Луи, герцог Бубнов, не обладал особым умом, но имел совершенно необузданный нрав и огромное любящее сердце. Его жизнь с того дня, когда он желторотым юнцом впервые отправился на поиски приключений, до того момента, когда уже немолодым нетрезвым ветераном свалился с лошади и свернул себе шею, пытаясь перемахнуть через высокую изгородь, была окутана тайнами и легендами. Сам о себе он не рассказывал вовсе, а в чужих устах пережитые им события часто обрастали удивительными и невероятными подробностями. Рассказывали, например, что после побега дочери, герцог в одиночку разнес здание столичного театра и почти половину прилегающего к нему квартала, что он несколько месяцев искал беглянку по всему Червонному королевству и за его пределами, а найдя – оставил там, где нашел, смирившись с ее выбором. Почему ‒ точно не знал никто. Но высказывалось несколько версий. Одни говорили, что герцог оказался на новом спектакле их труппы, поставленном по пьесе Мариты. Якобы в основу пьесы были положены реальные события из истории Червонного королевства, в которых важную и благородную роль сыграла бубновая масть. И герцог, потрясенный то ли сочинительским талантом дочери, то ли гениальной игрой Генриха на сцене, решил отступиться и оставить их в покое. Другие утверждали, что все было гораздо проще. Разгневанный герцог увидел, что дочь беременна, и не смог поднять руку на отца ее ребенка, хоть и обвинял его во всех смертных грехах. Однако все рассказчики сходились в одном: смириться с принятым решением герцогу было очень непросто. Домой он вернулся месяцев через восемь после встречи с дочерью, приняв участие, наверное, во всех военных и криминальных конфликтах, которые попались ему на пути.