При дворе Червонного Короля

Через год после свадьбы Генрих и Марита привезли падре Антонио маленькую девочку, дочь. Оба худые и бледные, одетые в лохмотья, с грубыми мозолями на руках и затаенной печалью во взгляде, они по-прежнему не отходили друг от друга и были счастливы уже тем, что дышат одним воздухом. Но младенцу нечего было делать в театре. Полуголодная романтика родительской жизни могла обойтись ему слишком дорого. Антонио поместил девочку в монастырь и обещал заботиться о ней. На его вопрос, не собираются ли они оставить свое ремесло, молодые супруги только грустно улыбнулись и покачали головами. *** Когда герцог Бубнов наконец пересек границы родного королевства, судьба неожиданно преподнесла ему подарок: он встретил женщину, которая впоследствии долгие годы скрашивала его одиночество. Прошлое Алесте было весьма туманным, но господин Себастьян, сам не охотник рассказывать о себе, вопросов не задавал, тем более что к браку ни он, ни она не стремились. О том, что молодые родители привезли в монастырь Святой Троицы дочь, его внучку, герцог узнал от падре Антонио, едва переступив порог Буби-холла. Бедный господин Себастьян! Он едва-едва смирился с потерей дочери, которая оставила кровоточащую рану в его сердце, а ему предлагали рискнуть этим сердцем снова. Сбежать из дома куда глаза глядят, взяв лишь коня и меч, у него уже не было сил, да и Алесте, что называется, костьми легла на пороге. Недолго думая, герцог прибег к старому испытанному способу – крепко запил. Отсутствовал он таким образом довольно долго. Когда же начал потихоньку приходить в себя, то заметил, что Алесте тоже регулярно куда-то исчезает, придумывая какие-то неубедительные отговорки. Мучимый тяжёлыми подозрениями, он решил проследить за вероломной женщиной и – застукал ее на лугу возле монастыря во время веселой возни с младенцем. Алесте самозабвенно агукала, показывала малышке ярких кукол из цветных лоскутков, изображала разных животных, ловко складывая пальцы и издавая то блеяние, то мычание, то лай. Девочка громко смеялась, радостно дергая ручками и ножками. Господин Себастьян, притаившийся за кустами, долго смотрел на них, потом сел на землю и тихо заплакал. Он вернулся в замок, а когда пришла Алесте, попросил ее в следующий раз взять его в монастырь с собой. Так прошел еще один год. *** Уже несколько месяцев Марита кашляла, и никакие настои на целебных травах, пиявки и прочие лекарские изыски ей не помогали. Она совсем исхудала, стала быстро уставать, все чаще платок, который она прижимала ко рту, когда кашляла, окрашивался в розовый цвет… Генрих очень переживал, собирался везти ее за море в далекий монастырь, знаменитый своими чудодейственными иконами. Друзья и знакомые сочувствовали и подбадривали в лицо, а за глаза пророчили Марите скорую смерть… По иронии судьбы, она пережила их всех: мужа, труппу, многих и многих зрителей – в их город пришла чума. Эпидемия свирепствовала, как никогда раньше, горожане умирали сотнями, а Марита кашляла кровью, но продолжала жить среди них, ухаживать за ними, хоронить их… Генрих держался дольше многих. После того, как его засыпали землей в общей могиле, Марита вымылась в реке, надела чистое платье и отправилась на повозке через всю страну в родные края, чтобы попрощаться с дочерью перед смертью. Всю эту историю отец Антонио вытаскивал из нее чуть ли не клещами. Она сидела, ссутулившись, уронив тонкие руки на колени, отвечала односложно и безучастно смотрела прямо перед собой. – Я ни о чем не жалею, – говорила она, – и ничего не хочу. Спектакль окончен. Finita la comedia, padre. Даже очаровательный маленький человечек, дочь, которая неуклюже бегала вокруг и пыталась произносить свои первые слова, не вызвала у нее никаких эмоций. Марита наблюдала за ней в течение нескольких минут, после чего сказала: – Она совсем не похожа на отца, – отвернулась и потеряла к ней всякий интерес. Отец Антонио пытался расшевелить ее, пробудить желание жить, но все было напрасно. Неделю спустя он отпевал Мариту в храме монастыря. Никакая личная боль не могла поколебать несокрушимую веру отца Антонио в разумность и правильность всего происходящего. И все-таки смерть Мариты стала для него серьезным испытанием: он больше недели ходил сам не свой, опаздывал на службу, забывал о назначенных встречах, ничего не ел, проливал на себя кофе… И почти все свободное время проводил в комнате осиротевшей девочки. Жизнь этого ребенка, его настоящее и будущее, его дальнейшая судьба – были теперь в его руках. Это пугало и одновременно волновало, завораживало. *** Герцог Себастьян один раз уже простился с дочерью навсегда, так что смерть ее пережил сравнительно легко, тем более теперь у него была малышка, на которую он заявил свои права, официально признав новой дамой Бубнов, внучкой и наследницей. Однако отдать ему девочку падре Антонио отказался наотрез. Генрих и Марита оставили дочь ему, он отвечает за ее жизнь и воспитание, заявил Антонио, поэтому она останется в монастыре в качестве воспитанницы до шестнадцати лет, пока сама не сможет выбрать свой дальнейший жизненный путь. Тем не менее падре не собирался чинить препятствий общению девочки с дедом и получению ею всех тех знаний и навыков, которых требовало ее будущее положение в обществе. Таким образом, жизнь Буби с малых лет была весьма насыщенной. Каждый день, кроме воскресенья, после утренней службы она отправлялась в Буби-холл, где ее ждал изысканный завтрак и несколько уроков. Она училась читать и писать, причем не только на родном, но и на языках соседних государств, ездить верхом, танцевать, постигала геральдику и дворцовый этикет. На уроки Буби приходила в модных туалетах из дорогих заморских тканей, пошитых лучшими портными Столицы. Однако, когда уроки подходили к концу, она снимала шелк и бархат, откладывала нижние юбки, надевала свое прямое светло-серое монастырское платье (летом льняное, а в холодное время года - из шерсти) и отправлялась на занятия в монастырскую школу вместе с другими воспитанницами, большинство из которых были бедными и незнатными. Девочки изучали садоводство, рукоделие, основы первой медицинской помощи, готовили простую пищу, ухаживали за больными. Потом была вечерняя служба в храме, скромный ужин и келейное молитвенное правило, небольшое, но обязательное. Словно стрелка компаса, вращалась Буби между двух полюсов: с одной стороны был падре с его абсолютным упованием на Бога, с другой – дед Себастьян, который откровенно пренебрегал заветами церкви и не боялся никого как в этом мире, так и за гробом. На одном полюсе звучали напутствия набожных монахинь, посвятивших свою жизнь служению незнакомым людям, на другом – скупые замечания Алесте, на чью верность и даже снисходительность могли рассчитывать лишь те немногие, кого она считала «своими». Были дни, когда девочка так сильно уставала, что старалась поскорее сбежать от настойчивых педагогов в лес или в поле. Общение с природой стало для нее настоящей отрадой, а, кроме того, удовольствием, которое одобряли все ее разнообразные наставники. Буби обожала хлебные поля, окружавшие монастырь Святой Троицы, яркие звездочки васильков, рассыпанные среди наливающихся колосьев, стройные корабельные сосны, за верхушки которых цеплялось заходящее солнце, говорливый родник, фруктовые деревья в саду… Когда она на рассвете спешила на утреннюю службу, ей чудился морской бриз, а с колокольни (если удавалось на нее забраться) в ясную погоду можно было и вправду разглядеть далеко на горизонте узкую полоску моря. И Буби – одна или с подружкой Лизи - мечтала о том, как однажды покинет монастырские стены и отправится на белоснежном трехмачтовом паруснике к берегам тех стран, где когда-то выступали на сцене ее родители. Это был второй вопрос, в котором ее воспитатели проявляли полную солидарность. И падре, и дедушка-герцог сделали все возможное, чтобы девочка, совсем не помнившая своих родителей, воспринимала их с теплотой и любовью. Когда Буби впервые услышала критические высказывания о них (мол, совершили аморальный и безответственный побег, опозорили семьи, оставили сиротой ребенка), она только искренне удивилась человеческой тупости. У нее – причем чем старше она становилась, тем больше, – поступок родителей вызывал восхищение и даже зависть. Они нашли свое счастье и обрели его, наплевав на любые запреты и пожертвовав всем, что имели. Пусть их счастье было непростым и недолгим, но оно было – и она, Аржантина, новая дама Бубнов, была неоспоримым тому доказательством. Она восхищалась глубокой любовью отца и матери, их смелостью и стойкостью духа. Эта горячая вера, наполняя сердце девочки, словно объединяла ее с родителями, почти не позволяя чувствовать себя сиротой, а уж тем более «бедной сироткой», как с жеманной жалостью называли ее некоторые придворные дамы. Буби считала себя вполне счастливым человеком. Если она, взрослея, и горевала иногда о ранней смерти родителей, то только потому, что ей казалось, будто мама и, особенно, отец знали о жизни что-то очень важное, какой-то секрет, неизвестный даже падре Антонио.