При дворе Червонного Короля

Тэн Бентен был главою личной охраны короля, старшим из десяти телохранителей, которые обеспечивали безопасность королевской семьи «двадцать пять часов в сутки». Высокий, широкоплечий, стройный, он был неуловимо похож на сильного породистого жеребца. Жесткие, коротко остриженные черные волосы над высоким лбом, пронзительный взгляд ярко-голубых глаз, открытая улыбка и веселый нрав делали его любимцем женщин всех возрастов и душою любой компании. Государь высоко ценил преданность Тэна Бентена и его неизменную строгость, даже неумолимость во всем, что касалось служебных обязанностей, его смекалку и немногословие. Он идеально подходил для разного рода деликатных поручений, если эти поручения не противоречили законам чести. Поэтому именно его Червонный король попросил сопровождать Буби к мужу в тюрьму. Тэн видел молодую женщину утром после аудиенции, когда она в слезах бежала прочь от дверей королевских покоев. Он отлично знал свое дело, поэтому (в отличие ото всех, включая короля), был абсолютно уверен в двух вещах. Во-первых, в адрес Иностранца могут быть справедливы самые смелые подозрения – вплоть до попытки смены масти. Во-вторых, именно сейчас за графом из Хантина нет никаких политических грехов. Но знал Бентен и то, что Государь, желая добиться своего, не брезговал запрещенными приемами, поэтому странная игра вокруг Хантина ему не нравилась. Особенно когда игра эта заставляла нервничать принца, которого Тэн лично охранял и обучал военному делу уже более восьми лет. Сейчас, стоя в полумраке фойе у подножия лестницы, Бентен ждал графиню и подбирал слова, чтобы успокоить и ободрить ее. Однако, когда она появилась наверху в своем роскошном кремовом платье и воздушном золотом плаще, безупречно причесанная, в облаке тонкого аромата изысканных духов, очень бледная, но с гордо поднятой головой, все заготовленные утешения замерли на его устах. Он склонился в учтивом поклоне и предложил ей руку. Она молча положила на нее свою, и он повел ее в карету. Городская тюрьма, как ей и положено, стояла на окраине и представляла собой старую, мрачную, тщательно охраняемую крепость. Хрупкая женская фигурка в бальном платье казалась на фоне этих черных каменных стен неуместным, режущим глаз пятном. Солдаты в карауле у ворот таращились на нее, едва не облизываясь, как коты у миски со сметаной, и Тэн подумал, что правильно сделал, согласившись ее сопровождать. – Именем Короля! – громко произнес он. – Мы к министру иностранных дел, графу из Хантина. Буби резко обернулась к нему. В ее взгляде читались удивление и благодарность. Но ее радость была недолгой. Дверь распахнулась, и на пороге опять возник худой щеголь с недоброй улыбкой и колючим взглядом черных глаз. – Вы, наверное, ошиблись дверью, шевалье, – произнес Копатель, усмехаясь. – Здесь ни у кого нет титулов и должностей. Заключенные равны перед волей государя, как все мы ‒ перед волей Господа Бога. Спасибо, что привезли графиню. Вы свободны. Можете вернуться во дворец. – Сударь, с каких это пор я состою под вашим началом? – в голосе Тэна звучала неприкрытая угроза. – Я привез сюда эту женщину, я ее отсюда и увезу. – Вот как? Значит, вы теперь служите ей, а не королю? – Я служу королю. Именно поэтому я здесь. – Да, он приказал вам сопровождать графиню, а теперь приказывает вернуться во дворец. Или вы думаете, что я здесь по собственной прихоти? Бентен опустил голову и пробормотал сквозь зубы проклятье. Потом извинился перед Буби, вскочил на лошадь и галопом понесся в сторону дворца. – Наконец-то мы одни, мадам, – сладко произнес Копатель и протянул Буби руку. Она резко отпрянула, но потом справилась с собой и вошла в двери тюрьмы, просто проигнорировав его руку. Он сплюнул на каменные плиты пола и последовал за ней. Они шли по бесконечным каменным коридорам, то поворачивали, то спускались, то поднимались вновь. Копатель молча шел впереди Буби, но само его присутствие, казалось, мешало ей дышать. – Куда мы идем?! – не выдержала она. – Я хочу видеть своего мужа. – Терпение, мадам, терпение. – Я вам не верю! Он пожал плечами и последовал дальше: – Это скорее ваши проблемы, нежели мои. Оставив за спиной еще два поворота и пролет лестницы, он, наконец, остановился и распахнул перед ней дверь. – Вот мы и пришли, графиня. Проходите. Она вошла в комнату, дверь тотчас захлопнулась за ее спиной, и Буби оказалась в абсолютной темноте. Почему она не закричала в тот момент и не принялась отчаянно барабанить в дверь, как ожидал Копатель, навсегда осталось загадкой даже для нее самой. Наверное, она слишком сильно испугалась. Пошатнувшись на ослабевших ногах, она только прижалась спиной к холодной стене и закрыла глаза. Прошло несколько минут, потом что-то тихо заскрипело и в комнате стало светлей. Буби почувствовала это, не открывая глаз. Когда же она решилась их открыть, то увидела, что в стене напротив образовалось узкое, словно бойница, окно. Там, с той стороны, был ад. Ад, каким она представляла его с детства, потому что огненное месиво, о котором иногда говорил padre Антонио, прочно слилось в ее неокрепшем воображении с рассказами о пытках и наказаниях, которыми пугали девочку монахини, если она шалила или не хотела ложиться спать. Посреди небольшой сводчатой комнаты пылала жаровня. Из нее торчали железные прутья разной длины, вдоль стен стояли деревянные рамы и козлы с блоками и цепями, а на огромных крючьях висели зловещие инструменты. И в этом аду терзали одного-единственного несчастного – человека, ради которого Буби пришла в это проклятое место, графа из Хантина. Обнаженный по пояс, он стоял, вернее, почти висел у высокого столба. Руки его были сцеплены над головой и крепились к большому крюку на этом столбе. Голова его упала на грудь, темные, мокрые от пота волосы прядями облепили бледное лицо. Палач в серой рубахе с закатанными рукавами и кожаном фартуке ловко управлялся с огромными щипцами. Вот он достал из огня докрасна раскаленный кусок прута, повернулся и… приложил железо к груди графа! Его хриплый, мучительный вопль слился с криком Буби, которая пыталась прорваться в комнату через узенькое окошко, не обращая никакого внимания на его размер: – Чарли! Господи, Чарли! Услышав ее голос, он вскинул посеревшее от боли, полумертвое лицо. В выразительных глазах вспыхнули ужас и гнев. В следующую минуту палач прижал к его груди второй раскаленный обрубок прута – чуть ниже первого ожога. Граф зажмурился, заскрипел зубами, лицо его превратилось в жуткую гримасу, но ни одного звука не сорвалось больше с побелевших губ. А Буби продолжала кричать, словно это ее плоть терзали каленым железом: – Чарли! Нет, нет! Не смейте! Господи, помоги мне! Она металась по маленькой комнате, не обращая внимания, что в ней вдруг стало светло и многолюдно, пока грубые руки не схватили ее и не прижали к стене. Задыхаясь от бессилия, она кричала и вырывалась до тех пор, пока не наткнулась взглядом на Копателя, который стоял в сторонке и наблюдал за ней все с той же отвратительной усмешкой. Это было похоже на пощечину или на стакан ледяной воды, выплеснутый в лицо. В его глазах, в его позе, в уголках губ читалась не просто радость, а удовольствие, да что там, физическое удовлетворение от вида ее отчаяния. Буби справилась с собой в одно мгновение. – Уберите руки, – холодное бешенство в ее голосе было куда убедительнее недавних воплей. Солдаты отошли от нее, и она продолжала, обращаясь к Копателю: – Немедленно остановите своего палача и проводите меня к мужу. И пока вы не дадите мне слова – хотя вы и мерзавец, но все же дворянин, насколько я знаю, – пока вы не дадите мне слова, что впредь ни один волос не упадет с его головы, никаких переговоров не будет. – Я рад служить вам, госпожа графиня. Приказывайте, – он отвесил ей низкий поклон. – Я жду. Копатель опустил голову, стряхнул с камзола несуществующую пыль и наконец произнес с явной неохотой: – Хорошо. Даю слово. Потом повернулся к одному из своих людей и приказал вернуть графа в камеру. Снова узкие холодные коридоры и лестницы, чем ниже, тем мрачней, и снова дверь. На этот раз Буби оказалась в сыром, промозглом каменном подземелье. У стены на тюк сгнившей соломы было брошено какое-то тряпье. Рядом стояла грубо сколоченная лавка. С нее и поднялся навстречу жене граф из Хантина: грязный, небритый, белый. Буби перепрыгнула через порог, подбежала и обняла его. И тут же почувствовала, как он судорожно вздрогнул и выставил вперед руки, пытаясь защититься. Сквозь скрипнувшие зубы прорвался глухой мучительный вздох. – Господи, Чарли! – она отпрянула от него и помогла сесть обратно на скамью. – Прости меня, прости! Ты же ранен… Она присела перед ним на корточки и попыталась приподнять перепачканную сорочку, чтобы рассмотреть свежие ожоги при неровном свете одинокой свечи. Но граф мягко взял обе ее руки в свои, не позволяя этого сделать. – Солнце мое… Как же я по тебе соскучился! – он поцеловал сначала одну ее руку, потом другую, потом взял в ладони ее лицо и поцеловал в губы, заглянул в огромные блестящие глаза. – Ты одела кремовое платье… Это был один из «их» моментов. Очень редких моментов, надо признать… Буби увидела платье во сне. Какое-то прекрасное неземное создание явилось ей в нем, и она, проснувшись, с восторгом рассказала о нем мужу. – Это был эльф, Чарли! Она улыбалась мне и говорила со мной о чем-то простом и прекрасном, – говорила Буби, и счастливые слезы блестели на ее длинных ресницах. Граф отправился к портнихе Буби накануне годовщины свадьбы. Они вместе долго и тщательно разрабатывали фасон этого платья, и когда граф преподнес его жене на праздник, ее восторгу не было предела. Кремовое платье стало чем-то вроде их талисмана, тайной, которую не знал больше никто… Хантин смотрел на жену, затаив дыхание. Именно такой она являлась ему в мечтах и видениях, такой он представлял ее себе, лежа на тюке гнилой соломы в промозглом полумраке камеры. И вот она была здесь, с ним… – Как ты провела эту неделю, Буби? – тихо спросил он наконец. – Я очень волновался за тебя. Она качнула головой. – Да что со мной будет! Алесте вызвала Айрин, и мы живем теперь втроем. Давай лучше поговорим о тебе. Ты знаешь, почему попал сюда? Они назвали хоть какую-то причину? Граф горько усмехнулся. – Кто станет утруждать себя такими мелочами? Царедворцам моего ранга положено самим догадываться, где и когда они отступили от воли Государя. Но ты не переживай: мне, ей-богу, не в чем себя упрекнуть. Думаю, они повозятся со мной еще пару дней, так, для виду, – и выпустят. Поэтому и тебе разрешили прийти. Буби смотрела в его темно-карие глаза, усталые и нежные. «Эх, Хантин, Хантин, ты как всегда прав!» Ее против воли наполняло чувство, ставшее привычным за два года брака: в разлуке с графом она скучала, ждала встречи, но стоило им пообщаться десять минут, как она ощущала усталость и желание уйти. Их отношения, пожалуй, спасало лишь бесконечное терпение Хантина, его умение держать паузу. Сколько вечеров провели они в полном молчании, сидя у камина в гостиной, завернувшись в один плед! В такие минуты Буби нравилось представлять себя ребенком и просто наслаждаться ощущением покоя и безопасности, которое этот сильный взрослый мужчина так щедро дарил ей. Какое-то время они и здесь сидели молча: он – на скамье, она – на корточках перед ним, опираясь руками о его колени. Буби понимала, что жалеет его, и сама себя ненавидела за это чувство, за то, что в душе не было ничего, кроме жалости и страха. Одинокая слеза прочертила дорожку по бледной щеке, за первой устремилась вторая, третья… Лицо Чарльза из Хантина исказилось, словно палач возобновил недавнюю пытку. – Буби, Буби, девочка моя, не плачь! – тихо взмолился он, пытаясь обнять ее. – Я не стою твоих слез. Это не первая западня в моей жизни, и я выберусь, верь мне. И еще, – он снова заглянул ей в глаза, – они все знают, что я убью любого, кто посмеет тебя беспокоить. Поэтому никого не бойся. Даже короля. Она качнула головой, прижимая ладонь к его колючей щеке. – Самоуверенный безумец! Они ведь истязают тебя! Ты едва жив… Он скрипнул зубами и попытался спрятать лицо, закрыться ее маленькой ладошкой. – Есть о чем говорить: две дурацкие царапины! Но ты не должна была этого видеть. Прости. Я знаю, кто все подстроил. Держу пари, он и сейчас подглядывает за нами через какую-нибудь щель в стене! – граф выпрямился и окинул камеру жестким взглядом. – Эй, Копатель! Ты искушаешь судьбу. – Подглядывает? – переспросила Буби с усмешкой, изогнув бровь уголком. – Ну, у этой проблемы есть совсем простое решение. Она наклонилась и задула свечу, пристроенную в стенной нише, погрузив камеру в кромешную тьму.