При дворе Червонного Короля

Свидание в тюрьме, как, видимо, и было задумано, продемонстрировало Буби беззащитность Чарльза и безвыходность ее положения. Покинув камеру и следуя за Копателем по тюремным коридорам, молодая женщина вдруг поняла, почему Его Величество решил сам достать сыну понравившуюся игрушку, прибегнув к угрозам и шантажу. Чтобы облегчить ей нелегкий выбор! В самом деле, какой смысл цепляться за супружескую верность, когда есть возможность ради мужа возвышенно пожертвовать собой? Да здравствует король… Между тем Копатель ни на шаг не отходил от Буби, несмотря на все ее требования. Они вместе приехали в особняк графа и поднялись в его кабинет. – Письмо, сударыня, – настаивал он, разворачивая черновик. – Я тут набросал несколько строк, чтобы не утомлять вас сочинительством. Просто перепишите – и дело сделано. Силы Буби были на исходе. Она взяла у Копателя бумагу, прочла заготовленный текст, резко скомкала и запустила в автора. Копатель полез доставать свое произведение из-под кресла, а когда вернулся к столу, в руках Буби держала тонкий белый лист, украшенный ее личным вензелем. В письме было всего две строки: «Я буду ждать Вас в 11 вечера в Домике королевы. Я люблю Вас, мой принц. Аржантина». Копатель, почти не дыша, забрал драгоценное послание и спрятал его на груди. – Ну вот, графиня, – улыбнулся он, направляясь к двери, – осталось совсем немного. Будьте готовы часиков в десять: за вами придет карета, – и вновь, уже открывая дверь, бросил: – Вы заинтриговали меня, сударыня. Что же происходило в камере после того, как вы погасили свет? Буби схватила со стола чернильницу и прицелилась в ухмыляющуюся рожу. – Прочь! – завопила она, теряя всякое самообладание. – Убирайтесь прочь! С меня хватит! Дверь захлопнулась за фаворитом. Буби выронила чернильницу, посмотрела на свою испачканную, дрожащую руку и разрыдалась. Но плакала она недолго. В памяти снова всплыли мудрые наставления падре, так и не усвоенные ею когда-то: «Что бы ни происходило, никогда не сваливай вину или ответственность на других. Твоя жизнь только в твоих руках. И Бога». – Не ропщи на жизнь, – звучал в ушах спокойный строгий голос. – Не жалуйся на людей и обстоятельства: все, что происходит, – к лучшему. Даже если ты этого не видишь. – Держитесь, падре! – усмехнулась Буби, отвечая этому голосу. – Так я и вас сделаю соучастником своего преступления. Вместо того, чтобы честно признать: я хочу этого свидания! То, что я написала ему в записке, чистая правда! *** Когда Буби ушла, граф тяжело опустился на тюремную лавку и глубоко задумался. Он наслаждался тонким, едва уловимым ароматом духов жены, еще витавшим в промозглом подземелье, но не мог отделаться от тяжелых мыслей. Погасив свет, Буби, безусловно, разочаровала тайного соглядатая, но ничего, кроме нескольких страстных поцелуев, он все равно не пропустил. Соскучившемуся по жене графу казалось, что она хочет большего, и он с радостью пошел бы дальше, но… Последняя неделя, проведенная без свежего воздуха, нормального сна и еды, в лихорадочных раздумьях о причинах королевского недовольства, от которых его отрывали для очередной пытки, отобрала у него почти все силы. Хантин надеялся, что Буби все поняла правильно и не обиделась на него. Обычно его стремление к близости не вызывало у нее восторга. С робкой покорностью она уступала ласкам, но никогда не проявляла инициативу сама. Как приятно было бы думать, что сегодняшняя несмелая попытка соблазнить его вызвана тем, что Буби соскучилась, что за эту неделю, проведенную в одиночестве, она поняла, как сильно любит мужа. Но граф не обольщался. Он не только страстно любил, но и хорошо знал свою жену. И он явно ощущал что-то, что угнетало и тяготило ее. А еще… Сегодняшнее свидание вдруг напомнило ему другую встречу и другую женщину. Прошло уже так много времени... Они познакомились случайно, в городском госпитале, куда граф на руках принес своего раненного друга. Артур из Сомерсби, который сегодня охранял короля и именовался Тэном Бентеном, тогда, как и молодой Хантин, только прибыл покорять Столицу. Он был отчаянным забиякой и ловеласом. В первый же день он получил удар ножом в трактирной драке и, если бы не вмешательство графа, окончил бы свою блестящую военную карьеру, так и не начав ее. Рана была тяжелая. Лекарь в госпитале, внимательно осмотрев ее, попросил позвать Госпожу. Графу тогда показалось странным, что к этому обращению не прибавили никакого имени, но ему и в голову не пришло, кто она на самом деле. С одного взгляда оценив серьезность положения, Госпожа отправила Артура в операционную. А спустя час с легкой улыбкой на усталом лице сообщила графу, который преданно просидел все это время под дверью, что его молодой друг вне опасности. – Кстати, как его имя? – добавила она и, получив ответ, покачала головой. – Нет, я его не знаю. Странно, но его лицо показалось мне знакомым… Видимо, я ошиблась. Всю следующую неделю граф приходил в госпиталь каждый день, чтобы навестить друга и пообщаться с его необыкновенным врачом. Эта женщина поразила его, и он все больше и больше увлекался ею, с невольной радостью замечая в ее глазах ответный интерес. Гром грянул среди ясного неба. В тот день, когда граф почти собрался назначить Госпоже свидание, Артур, который быстро шел на поправку и бессовестно ухаживал сразу за всеми сестрами милосердия, заметил ему с лукавой усмешкой: – А у тебя, Чарли, губа не дура, по мелочам не размениваешься. Если уж ухаживать, то сразу за Государыней… В память об отце, старом царедворце и виртуозном политике, графа без лишних проволочек зачислили в дипломатическую службу, и он часто видел королеву во дворце и в городе. Им приходилось скрывать свои чувства, скрывать тем тщательнее, чем глубже и серьезнее они становились, потому что король не спускал с отвергнувшей его жены ревнивого взгляда и уничтожал каждого, кто подходил к ней слишком близко. Поэтому королева, которая постоянно боялась за Чарли, добилась, чтобы его отправили послом в Закатную страну. Это было почти двенадцать лет назад. Накануне его отъезда она пришла к графу, пришла тайно, глубокой ночью, одетая в мужское платье. – Завтра вы уезжаете, – тихо сказала она. – Я сделала для этого все, что могла, но… у меня больше нет сил! Когда сегодня я увидела подписанный приказ о вашем назначении, я едва не разорвала его на глазах короля. И теперь, когда вы в безопасности, я все поставила под удар, потому что не смогла не прийти… Она стояла перед ним в полумраке фойе, тяжело дыша, а ее тонкие руки нервно мяли черную широкополую шляпу. Он помнил, как шагнул к ней, как обнял ее за плечи – такую по-королевски величественную и такую по-человечески беззащитную и несчастную. Он помнил ее большие, блестящие слезами глаза, ее белокурые волосы, разметавшиеся по обнаженным плечам, ее несмелые («Я почти забыла, что такое мужчина, Чарли, прости меня…») ласки, полные тем не менее неподдельного страстного желания… Они расстались на рассвете, чтобы никогда больше не увидеться. Два года они оба жили воспоминаниями об этом свидании, а когда ее не стало… Когда она умерла, граф был уверен, что его жизнь тоже закончилась. Даже Буби не смогла проникнуть в тот затаенный уголок его сердца, где до сих пор жила его первая безумная и безнадежная страсть. Одного взгляда назад было достаточно, чтобы сердечная рана, так до конца и не затянувшаяся, начинала кровоточить. Хантин не мог себе этого простить. Он отказывался соглашаться с падре Антонио, уверенным, что Буби вышла замуж из одного только любопытства и желания вырваться из монастырских стен. Но когда твоя юная супруга в жаркой темноте одной из первых ночей медового месяца, забившись в угол кровати и прижимая ладошки к пылающему лицу, сбивчиво объясняет, что не хочет – пока не хочет! – иметь от тебя ребенка, поневоле задумаешься о том, что твой брак далек от идеала. Прошло два года, а он так и не сумел разобрать эту стену между ними – тонкую, едва ощутимую, но по-прежнему неприступную. Нет, Буби не знала об Анне-Евгении, но она могла чувствовать, ощущать… И вот теперь она, его робкая и застенчивая Буби, почти ребенок, льнет к нему в сырой и холодной тюремной камере, желая отдаться… отдаться в последний раз? Как еще можно объяснить ту тоску, которую он видел в ее глазах всю встречу? Почему они так похожи на глаза той, другой?.. Она что-то знает, знает, но не может изменить, не может даже сказать ему. Чарльз из Хантина боялся думать о том, что могло довести Буби до такого состояния, но был уверен в одном – это дело рук короля. *** Время «икс» приближалось. Буби сидела за столом, накрытым для двоих, и ждала. Тело ее сотрясала крупная дрожь, на лбу выступили бисеринки пота, воздуха не хватало. Большая спальня тонула во мраке: только масляный светильник стоял на полу, у распахнутой входной двери. Рядом с ним громко тикали огромные напольные часы. Буби не сводила глаз с их циферблата, следя за стрелкой, медленно, но неумолимо приближавшейся к одиннадцати. Хотелось бежать, или плакать, или умереть, но… не было сил. Часы пробили одиннадцать раз. Сердце девушки с острой болью отозвалось на первый удар и остановилось. Она зажмурилась и почти перестала дышать. А когда последний гулкий звук замер в ночной тишине, Буби услышала робкий, обеспокоенный голос: – Госпожа графиня? Он стоял на пороге, легко опираясь рукой о косяк. Красивое, почти мальчишеское лицо его побледнело, большие серые глаза смотрели на Буби с тревогой и нежностью. Светловолосый, тонкий, изящный, одетый в простой черный камзол, он производил обманчивое впечатление хрупкости, и что-то внутри Буби привычно сжалось от сладкой тоски, от желания коснуться губами этого высокого белого лба, этих по-детски приоткрытых губ, провести ладонью по золотистым густым волосам… Она смотрела на него и не могла насмотреться. И этот ее пристальный, тяжелый, откровенно страстный взгляд перекинул-таки мост через незримую пропасть, так долго разделявшую молодых людей. Ричи вбежал в комнату, упал к ногам Буби, завладел ее руками. – Госпожа графиня… Буби, я… Я люблю вас с первого дня, с того момента, когда впервые увидел… тогда, на балу… Она медленно высвободила одну руку, подняла ее и запустила пальцы в его волосы. Ее трясло как в лихорадке. – О Боже, – с хриплым стоном сорвалось с ее губ. А потом она склонилась к нему и поцеловала в висок. – Аржантина… – прошептал он. И вдруг, подхватив ее на руки, понес на огромную кровать под тяжелым бордовым пологом, сквозь завесу которого совершенно не пробивался свет одинокой лампы. Буби затрепетала, как пойманная птаха. Страсть была ей в новинку. Несмотря на два года брака, чувственность Буби по-прежнему спала. Зная это, граф всегда был в интимные моменты сдержан и нежен до осторожности. Принц же обнимал и целовал ее сейчас, как безумный. Буби была почти напугана его напором. Но самое главное – она не понимала, что происходит с ней самой! Почему его прикосновения, такие непривычные и… неловкие, словно обжигали кожу, находя отклик в самой сокровенной глубине ее естества.