При дворе Червонного Короля

Принц осторожно выбрался на вершину холма, оказавшись прямо над затаившимися злоумышленниками. – Эй, вы там не меня ждете? Бандиты ошарашено обернулись и вскочили на ноги. Их было пятеро. Принц успел рассмотреть, что они плохо одеты и вооружены мечами, а у одного в руках арбалет. Ему и досталась первая стрела. Еще дважды успел Ричард выстрелить, прежде чем разбойники взбежали на вершину холма. Теперь их осталось двое. Рослые, с заросшими, перекошенными от злобы лицами, они размахивали мечами, и Буби невольно зажмурилась от ужаса, шепча молитвы. Принц отшвырнул в строну лук и выхватил меч. Рядом с этими здоровыми мужиками он выглядел еще тоньше и беззащитней. Он даже меч свой держал двумя руками, вместо одной. Но бандиты рано обрадовались. Мастерство, с которым юноша владел оружием, их просто ошеломило. Абсолютно спокойный и ловкий, он двигался так быстро, что они не успевали отражать его выпады и не в состоянии были пробиться сквозь его оборону. Сражаясь, они спустились с холма, обогнули душистые заросли и оказались напротив того места, где затаилась Буби. К этому времени у Ричарда остался всего один противник. И тогда он сделал ошибку. Он позволил себе обернуться и посмотреть на Буби, чтобы хоть немного ее ободрить. В тот же миг острая боль полоснула его по ребрам. Буби закричала, а сам Ричард взвыл и ринулся на врага с такой силой и яростью, что просто опрокинул его и располосовал. – Все, черт возьми, – произнес он, вытирая рукавом пот со лба. – Дело сделано. Потом коснулся рукою раны и посмотрел на свою окровавленную ладонь. Буби уже бежала к нему и, подхватив под локоть, помогла дойти до лошадей, лечь на брошенный на траву плащ, снять черный камзол, пропитавшийся кровью, и батистовую сорочку. Потом несколько бесконечных, страшных мгновений она смотрела на вспухшую кровью рану, как-то отстраненною думая, что вот-вот лишится чувств. Ничего подобного, однако, не произошло: в памяти сами собой всплыли навыки оказания первой помощи, прочно вколоченные матерью настоятельницей. И вот уже маленькие руки принялись рвать снятую сорочку на бинты, а затем накладывать повязку, действуя ловко и сноровисто. Бледный, стиснувший зубы принц, который явно собирался давать ей какие-то указания, быстро понял, что может довериться этим рукам, закрыл глаза и постарался справиться с дыханием. Закончив перевязку, Буби достала из седельной сумки флягу с водой. Сделав несколько глотков, принц как раз собирался пошутить по поводу того, нет ли у Буби питья покрепче, когда из-за поворота дороги показалась телега, запряженная низкорослой мохноногой лошадкой. Правил лошадью парнишка лет двенадцати, рядом с которым сидел пожилой крестьянин. – Добрые люди, – немедленно устремилась к ним Буби. – На нас напали разбойники. Мой спутник ранен. Прошу вас, помогите нам добраться до монастыря Святой Троицы. Это совсем рядом, на том берегу реки. Красивая, богато одетая, но при этом растрепанная и перемазанная кровью, дама Бубнов производила сильное впечатление, и крестьяне справились с ним не сразу. Однако, придя в себя, с готовностью устроили раненого принца в телеге. Перемещение ему дорого обошлось, и все-таки, едва шевеля посеревшими губами, он тихо произнес: – Там, на холме, пять человек. Может быть, кто-нибудь еще жив и ему тоже нужна помощь. Пошлите за кем-нибудь в деревню. Дед кивнул своему внуку, и тот помчался бегом обратно за холм. Проводив его глазами, принц облегченно вздохнул и потерял-таки сознание. А Буби подумала, что не стоит и ногтя человека, на которого по глупой прихоти навлекла такую страшную опасность. *** Едва телега въехала в ворота монастыря святой Троицы, едва сестры узнали в прибывшей гостье даму Бубнов, как быстроногая девчонка-послушница уже бросилась с новостью в дом кардинала Антонио. Он появился в монастыре как раз в тот момент, когда мать-настоятельница осматривала принца, решая, следует ли сразу перенести его в госпитальный корпус или разумнее какое-то время не причинять столь серьезного беспокойства. Бледная взволнованная Буби не нашла в себе сил отойти от телеги, но взгляд, который она устремила на своего покровителя, был страстно красноречив. Ей так много нужно было сказать этому человеку! Но на язык почему-то пришло только: – Ландыши! Падре, там, в лесу, – целые поляны. Такой аромат!.. Мать Агнесса посмотрела на нее с привычным неодобрением. – Жизнь ландышей коротка, – сказала она с назиданием. – Как и наш земной путь. Буби вздрогнула и повернулась к ней почти с испугом. – Но даже самая короткая жизнь может быть яркой, безгрешной и счастливой, – пришел ей на помощь падре Антонио. – И ландыш, сестра, самое лучшее тому подтверждение. Он тоже смотрел на настоятельницу с выражением, которое давно стало привычным: строго и терпеливо. И так же, как обычно, мать Агнесса поджала губы и молча поклонилась, принимая поучение. Впрочем, смиренным ее поклон назвать было сложно. «Вечно он заступается за свою любимицу! – так и читалось в ее взгляде. – Поэтому она и забивает голову всякой ерундой! А был бы построже, глядишь, толку бы прибавилось. Вон ведь как хорошо повязку наложила, хотя руки дрожат и, верно, саму себя не помнит». Настоятельница когда-то была ученицей самой Государыни, и ее похвала, прозвучи она вслух, сильно приободрила бы Буби. Но мать Агнесса не удостоила ее более даже взглядом. Она лишь разрешила снять раненого с телеги и отнести в операционную. А в ушах Буби эхом отдавались ее слова о краткости бытия, и ноги отказывались идти за носилками. *** – Рассказывай. Маленький дом при храме Святой Троицы служил жилищем падре Антонио еще с тех времен, когда он был простым священником. Надев кардинальскую сутану, он не захотел переселяться в Столицу и приезжал туда лишь несколько раз в год, по большим праздникам. Король поддержал его решение, поэтому всем, кто хотел бы чаще видеть падре или слушать его проповеди, приходилось самим наведываться сюда, во владения дамы Бубнов. Комнату, в которой Буби и ее наставник остались, наконец, одни, точнее было бы назвать кельей. Обстановка была проста, даже аскетична: деревянное распятие на стене, полки, заставленные книгами, картина с изображением Святой Обители на стене, рабочий стол, стул с высокой спинкой и узкая дощатая кровать, застеленная тонким одеялом. За все те годы, что Буби знала падре, здесь никогда ничего не менялось. Возможно, именно поэтому, снова оказавшись в этой комнате, молодая женщина вдруг почувствовала себя дома. И слова хлынули неудержимым потоком, вместе со слезами и проклятиями, жалобами и мольбами. Она то принималась нервно расхаживать по комнате, размахивая руками, то пристраивалась на край жесткого ложа и размазывала слезы по лицу. Отец Антонио не приближался к ней. Казалось, он вообще ее не замечал, стоя около маленького, словно бойница, окна и глядя, как красное солнце медленно опускается за далекие холмы. Но она знала, что он все слышит и понимает, и, самое главное, что он действительно сможет помочь: и словом, и делом. – Вы предупреждали меня, когда я собралась замуж за Хантина, падре, – тихо произнесла она, наконец. – Но я не стала вас слушать. Я так виновата, падре … – Горе, горе вам, маловерные! – почти про себя откликнулся отец Антонио, медленно отворачиваясь от окна. – Разве я не говорил, дочь моя, что не ты идешь по жизни, но Бог наш Иисус Христос ведет тебя? Всегда и везде. А Бог не знает, что такое ошибка. Он зажег свечу на столе, сел на свой любимый стул и устремил на Буби внимательный взгляд. Его голос, как всегда, звучал тихо, ровно и властно. – Граф из Хантина мог никогда не приезжать в свое родовое имение, которое в двух шагах отсюда. Но он приехал. Он мог жить здесь годами, но так и не встретить тебя, но вы встретились. Вы могли видеться и общаться, но оставаться друзьями, но он влюбился в тебя. Он мог любить тебя молча, издалека, мог попытаться соблазнить, но он сделал тебе предложение. Он имел все шансы получить отказ, тем не менее, мы согласились: и ты, и я. Вы могли прожить в этих местах до самой смерти, но он повез тебя ко двору. А его величество Червонный король разыграл целую интригу, чтобы заставить вас с принцем признать, наконец, что вы созданы друг для друга! И после всех этих совпадений и перипетий ты все еще сомневаешься в воле Господа? – О, падре! – Мне не за что тебя хвалить, дочь моя, но и обвинять бессмысленно. Пути Господни неисповедимы. Мы можем только верить в великую любовь Всевышнего к нам и делать то, что считаем правильным. – Я уже не знаю, что правильно, падре, – покачала головой Буби. – Я совсем запуталась… – Знаешь. Именно поэтому ты приехала ко мне и привезла своего избранника. – Он едва не погиб из-за моей затеи… – И снова я скажу: «Горе вам, маловерные!» У принца или, что вернее, у его отца есть враги. Такое нападение могло произойти в любой момент. – Но оно произошло именно по дороге сюда! Он был без охраны… – Дочь моя, его рана не угрожает жизни, но благодаря этой царапине вы не оскверните стен обители: ни непристойным действием, ни мыслью. Все, что делает Господь, – правильно. Просто мы не всегда можем увидеть или понять глубинный смысл происходящего. Буби медленно подняла голову и взглянула кардиналу в глаза. – Вы столько раз говорили мне это, падре, – прошептала она. – Но я все равно не вижу дальше собственного носа. – Ты не стараешься увидеть. Может быть, любовь поможет тебе прозреть. Ибо настоящая любовь всегда от Бога, и потому все остальное становится неважным, когда она приходит, – он открыл ящик стола и достал кожаный футляр для хранения пергаментных свитков. – Я всегда знал, что однажды ты войдешь в эту дверь и назовешь имя того, кому отдала свое сердце. Женщина рода Бубнов способна лишь на один полет, но ее полету позавидует любая птица… Я сказал об этом графу из Хантина, и он поклялся отпустить тебя. Здесь документ, где он подтверждает свое слово письменно. Ваш развод – пустая формальность. И если я лично отправлюсь к Его святейшеству – а я именно так и сделаю – все дело займет не больше недели. – О падре! – Буби бросилась к своему покровителю, явно собираясь обнять, но маленький жест и поднятая бровь остановили ее порыв где-то на середине. Прижимая руки к груди, молодая женщина смиренно опустилась на колени. Отец Антонио встал из-за стола, подошел к ней, благословил и опустил правую руку на склоненную голову. Она поцеловала его мантию и робко, боясь отказа, завладела левой рукой и прижалась к ней лбом. – Встань, дочь моя, – мягко улыбнулся он. – Ты становишься взрослой. Я этому рад. Думаю, твоя мама тоже сейчас счастлива, глядя на тебя с небес. Его взгляд был исполнен ласки, света и покоя. И Буби, тоже улыбаясь сквозь слезы, чувствовала себя абсолютно счастливой.