При дворе Червонного Короля

– Ну, что арестованный? – Он сознался, что нашел людей Злобного Пса и передал им деньги. – А дальше? Он сказал, кто заказчик? – Нет, сир. Пока. – Тысяча чертей! Я знаю эту породу! Он сдохнет, но так ничего тебе и не скажет. Мне нужны доказательства! Червонный Король метал молнии. Страх потерять сына и едва сдерживаемая ярость, которую он испытывал к убийце, делали его опасным собеседником и даже Копатель старался держаться на почтительном расстоянии. Но вот молчать он не собирался. – Позволю себе заметить, сир, что Вы едва ли получите доказательства, пока все в руках Тэна Бентена. У меня есть сведения, что он скрывает улики, чтобы защитить реального организатора покушения. Огненный гнев Государя в одно мгновение сменился лютой ледяной стужей. Он поднял глаза, и этот взгляд пробрал Копателя до костей. – Надеюсь, – очень медленно поинтересовался Король, и было в его голосе что-то такое, отчего Копатель сразу пожалел, что начал этот разговор, – ты понимаешь, что сейчас сделал? – Да, сир… – теряясь под пронизывающим взглядом и переходя на хриплый шепот, подтвердил Копатель. – Ты обвинил в государственной измене человека, которому я доверяю, – продолжал Король по-прежнему медленно и членораздельно. – Доверяю безгранично. Больше, чем самому себе. – Да, сир… – Копатель против воли посмотрел на дверь. Но Червонный Король сделал какой-то неуловимый жест, и огромный черный пес Триумф, до этого мирно дремавший где-то в углу комнаты, оказался сидящим прямо у дверных створок. А потайной ход в обивке стены был рядом с королевским столом, так что о бегстве помышлять не приходилось. – Сир, я… У меня есть факты… – Очень хорошо, если они у Вас есть, сударь, – Король выдвинул ящик комода, достал кожаный чехол с метательными ножами и развернул его на столе перед собой. – Потому что я хочу услышать эти факты. Копатель понял, что придется идти до конца. – Я подслушал, как Тэн Бентен рассказывал в казарме о том, как, будучи в Закатной стране, сразу после войны, побывал в некоем доме и там, – серый кардинал замялся, с трудом переводя дыхание. Стальная молния рассекла воздух и вонзилась в дверь за его спиной: нож пролетел так близко от щеки Копателя, что он всем существом ощутил этот полет. – Сир! Там он обладал женщиной! Не видя ее… через стену… – он смахнул пот с лица и кашлянул, – сквозь отверстие. Второй нож выпал из руки Короля и жалобно звякнул об пол. Копатель невольно зажмурился. Но Его величество, закусив губу, нетерпеливо ударил ладонью по колену. – Я слушаю, черт побери! – воскликнул он. Фаворит почувствовал, что появилась надежда. – Надеюсь, что Ваше величество помнит один дом, – быстро продолжал он, – который посетили однажды, несколько лет назад, а я имел честь сопровождать Вас. Вы можете не согласиться со мной, сир но, мне кажется, ни в одной стране нет другого такого дома… – И другой такой женщины, – тихо закончил Король. Гнев его сменился необъяснимой растерянностью, лицо побледнело. Казалось, он глубоко задумался о чем-то очень серьезном и неприятном. Копатель с трудом сдерживал ликование. Все получилось! Теперь Бентену конец! Надо только не упустить удачу. – В том-то и дело, сир! Никто не думает, что кучер Гарри мог затеять это покушение по собственной инициативе. У Гарри есть госпожа, которую Ваше величество, осмелюсь сказать, подозревает в открытую. И если она любовница начальника охраны, то… – То Вы забудете об этом, сударь, – неожиданно закончил Король. – И эта история никогда не выйдет за пределы моих покоев… – его тихий, твердый голос при желании мог быть чрезвычайно выразительным. – Немедленно позовите ко мне Бентена. Нет! Не его, даму Виней. Слышите? Немедленно. Совершенно сбитый с толку, Копатель повернулся и поспешил выполнять распоряжения Государя. *** Оставшись один, Государь потер лоб кончиками пальцев. Было тяжело, даже страшно. Третий раз в жизни он чувствовал себя настолько растерянным, беспомощным и… виноватым. Он не представлял, что теперь делать и больше всего хотел, чтобы все это оказалось ошибкой, глупостью, выдуманной мерзавцем-Копателем. Но факты, факты, на которые раньше он не обращал внимания!.. Бентен курил ее сигареты. Тонкие, длинные, необыкновенно душистые. Их делали в далекой деревеньке Заморской страны специально для дамы Виней из особого сорта табака, и стоили они столько, что капитан королевской гвардии (Король очень хорошо знал уровень его доходов) никак не мог позволить себе подобную роскошь. Это был подарок. И, черт возьми, подарок редкий. За три десятка лет, в течение которых Государь «довольно близко» знал Германию, он не помнил, чтобы она кого-нибудь хотя бы угощала своими сигаретами, не говоря уже о подобных подарках! Боже мой, неужели?! Грегор бесцельно прошелся по комнате и оперся рукой о стену. Как же не хотелось верить, как невыносимы были угрызения совести. *** Копатель не посмел отправиться за дамой Виней на тюремной карете, но зато взял с собой такой огромный эскорт, словно собрался на маленькую войну. Впрочем, напугать Германию ему все равно не удалось. Она никогда особенно не пряталась, но доказать Король все равно ничего не мог: в молчании Гарри она была уверена, а злополучный кошелек с вензелем сгорел в камине ее спальни. Если не считать легкого беспокойства за Тэна Бентена, который вполне мог поплатиться за оказанную ей услугу, дама Виней, отправляясь во дворец, была совершенно спокойна. Она хорошо знала Короля Грегора. Более того, она видела его таким, каким, пожалуй, не видел его никто, поэтому уже давно не боялась. И еще: каждая встреча с ним, каким бы ни был повод для этой встречи, была для нее по-прежнему желанна. Затянутая в свое дорогое черное платье, наглухо закрытое и при этом донельзя облегающее, подчеркивающее все обольстительные формы, высоко подняв голову, она шла по дворцовым коридорам как госпожа. Когда тяжелые створки дверей королевских покоев распахнулись и она, переступив порог, закрыла их за собой, Королю стало нехорошо. Он словно увидел свою судьбу. – Я пришла за своим кучером, – с вызовом начала она, нарушая все формы этикета. – Мои лошади соскучились по нему. – Он нанял убийц и подослал их к моему сыну, – глухо ответил Грегор. Глупо было призывать ее к порядку. Полноте, какие уж церемонии между своими. – Это ты приказала ему? – Твоего белобрысого задохлика пытались убить? Неужели чью-то голову посетила столь светлая мысль?! Но ты зря грешишь на нас с Гарри! Мы чисты, как украденные новорожденные младенцы. Мы оба так любим твоего младшего отпрыска! Грегор почувствовал, что у него начинает подергиваться левое веко и привычная волна безотчетного бешенства, которое эта женщина так легко вызывала в нем, поднялась с самого дна души. Он схватил ее за руку, развернул и грубо швырнул в кресло. Навис над ней, приблизив свое сведенное судорогой лицо к ее лицу, тоже побледневшему и искаженному, но не от страха, и даже не от гнева, – от страсти, от безграничного, сумасшедшего желания. Тяжело дыша, она смотрела на него исподлобья, приоткрыв запылавшие, влажные губы, готовая сказать (или сделать) еще что-нибудь оскорбительное, чтобы заставить мужчину сорваться. Пусть он ударит ее, пусть даже изобьет. Она знала, что играет с огнем, что где-то совсем рядом пролегает та невидимая, но страшная черта, за которой Король может потерять над собой контроль. И тогда она умрет, как это произошло однажды с ее единственной счастливой соперницей… Но Германия не испытывала страха. Она словно чувствовала, что после гибели Анны-Евгении Грегор сам боится собственного бешенства. А к побоям Дама Виней был готова, она даже хотела, провоцировала их. Потому что за побоями почти всегда следовала постель. Наверное, жестокость была необходима Грегору, чтобы переступить через себя, отречься от чего-то очень важного, – и отдать ей то, что осталось… Но сегодня все сложилось совсем по-другому. Склонившись к ее неувядающему, по-прежнему красивому лицу, он словно впервые увидел глаза этой женщины: ярко-голубые, проницательные, абсолютно бесстрашные. Его глаза. Грегор зажмурился, с силой втянул воздух, сглотнул. Медленно-медленно, словно во сне, выпрямился, отвернулся, обошел кресло и встал за ним, держась за лицо. Германия оторопела. Ему и раньше удавалось справиться с собой, устоять, несмотря на все ее провокации, но сейчас что-то было не так. – Это было бы только справедливо, – без прежней уверенности, почти по инерции продолжила она, – если бы я отняла у тебя сына. Согласись, ведь ты тоже его у меня отнял? Король молчал. Он тихо стоял сзади, за спиной, и Германии вдруг стало страшно. Она боялась даже обернуться. – Так ты отдашь мне моего кучера? – стараясь преодолеть этот внезапный страх и прорваться сквозь непонятную звенящую тишину, вдруг воцарившуюся в комнате, воскликнула дама Виней. – Или мне придется свернуть шею твоему любимому Копателю? Я… – Джемми, – тихо произнес Король, и Германия подавилась начатой фразой. Она затаила дыхание, жадно вслушиваясь в каждый шорох за спиной и по-прежнему отчаянно боясь обернуться. Он подошел к креслу, мягко, даже робко положил тяжелые ладони ей на плечи, нагнулся. Его дыхание шевельнуло волосы у нее на макушке. – Джемми, у тебя что-то было с Тэном Бентеном? Она вздрогнула, и он это почувствовал. Но ответила вполне уверенно и невозмутимо: – С чего ты взял? Нет, конечно. Этот телохранитель меня терпеть не может, точно так же, как и ты. Теперь вздрогнул он. Сомнений не оставалось. Если дама Виней берется защищать мужчину, да еще перед ним, Грегором, значит, он ей нравится. А если даме Виней нравится мужчина, можно не сомневаться, что она с ним спит. Пауза была долгой. О, как легко было бы дать волю собственной ярости, разбить, разорвать что-то или кого-то… Но Король не мог. Страх и чувство вины, душившие его, были сильнее любого гнева. Дрогнувшей рукой погладив Германию по голове, он заговорил тихо, почти умоляюще: – Я виноват перед тобой, Джемми, очень виноват. Я всегда поступал с тобой жестоко, по-свински. Но теперь уже ничего не поправишь… Прости. Я забуду, что ты пыталась убить Ричарда, только обещай… Обещай, что ты порвешь с Бентеном, оставишь его. И больше никогда не тронешь моего сына… Германия все-таки повернулась, взглянула ему в лицо… и не узнала. Он, великий и ужасный Червонный король, был растерян и невероятно несчастен. Он даже постарел сразу на целый десяток лет. Но самое главное, это был человек, который смотрел на нее, Германию, как не смотрел, наверное, с далекой юности. Она не знала, что происходит. Грегор никогда не ревновал ее, никогда ничего не требовал и вообще не интересовался тем, как и чем живет его бывшая пассия. Когда она устраивала более или менее серьезные пакости, ее отлучали от королевского двора, сажали в тюрьму, высылали из Столицы, наконец. Однажды, когда она подрезала подпругу у пони наследника, и Ричи с него свалился (кстати, на редкость удачно, отделавшись парой синяков), ее выпороли. Это было ужасно. Во дворе тюрьмы собрали весь местный гарнизон. Ее, со связанными руками и в черной маске, поставили перед строем. Она видела их лица через прорези ткани… Потом палач сорвал с нее одежду и привязал к грубо сколоченным козлам. Солдаты выкрикивали оскорбительные прозвища, ржали, гоготали и улюлюкали, как настоящее стадо скотов. Германия думала, что не дождется первого удара розги, – просто умрет от унижения. Но Король проявил милость: публику разогнали, и палач сделал свое дело в полном одиночестве. Но выпорол он ее старательно. Три дня потом она металась в бреду, и еще месяц понадобился ей, чтобы с помощью разных трав и притираний залечить раны. Да, сейчас она вполне могла ожидать чего-то подобного даже за недоказанные подозрения. Как там сказал Бентен: «Если Принц чихнет, я буду знать, кто в этом виноват». Но никак не ожидала Германия от Короля таких слов, таких взглядов и прикосновений, такого ласкового, давно забытого обращения. «Джемми!» Счастливая девушка Джемми заблудилась где-то в увитых плющом беседках королевского парка тридцать лет назад и осталась там навсегда. Теперь дама Виней была всего лишь развратной и жестокой искательницей приключений. Но она продолжала любить Червонного Короля. Она тихо вздохнула, прижала к губам его широкую ладонь и поклялась выполнить то, о чем он просил.