При дворе Червонного Короля

Скука была главным врагом дамы Виней. Все рискованные затеи, все извращенные фантазии ее были направлены прежде всего на то, чтобы избавиться от скуки, а еще от тишины и одиночества, которые с некоторых пор вызывали ощущение, очень похожее на страх. Разрыв с Бентеном дался ей неожиданно тяжело, а тут еще встреча с Королем, его поведение, которому она искала и не находила никаких объяснений. Чтобы хоть как-то себя развлечь, Германия всерьез занялась сбором информации о романе Принца и графини из Хантина. Использовать полученные сведения дама не собиралась. Она поклялась Королю не трогать Ричарда, а это значило не трогать и Буби. Зная юношу, Германия понимала, что из-за любимой он свернет себе башку куда быстрее и вернее, чем исходя из собственных интересов. Выяснение обстоятельств оказалось недешевым, но увлекательны делом. Оно полностью захватило даму Виней, и в какой-то момент ей стало ясно, какую выгоду для себя можно извлечь из сложившейся ситуации. *** Когда комендант крепости вошел в камеру, граф заканчивал завтракать. Впрочем, аппетит у него сразу пропал, потому что вслед за комендантом порог перешагнул Копатель, и лица у обоих были похоронными. «Неужели приговор?..» – мелькнуло в голове у Хантина. Он бросил салфетку на стол и поднялся навстречу вошедшим. К его несказанному удивлению, комендант предъявил ему подписанный Королем приказ об освобождении. Разбираться в том, почему его свобода доставляет так мало радости начальнику тюрьмы, Хантин не стал ‒ через сорок минут он был уже в своем особняке. Старый дом был так же тих и торжественно-темен, как лицо коменданта. – Буби? – крикнул он, вбегая в просторный полутемный холл. – Буби, я вернулся! Ответа не последовало. – Буби? Айрин? Алесте? Граф быстро поднялся по лестнице, распахнул дверь спальни супруги и увидел Алесте, которая аккуратно и неторопливо складывала вещи Буби в большой дорожный сундук. Кремовое платье висело на дверце распахнутого настежь, практически пустого шкафа, и граф почему-то сразу подумал, что служанка отложила его не потому, что хочет упаковать последним, – она просто не собиралась брать его с собой. Невозмутимая Алесте оторвалась от своего занятия и поклонилась Хантину. – Доброе утро, сударь. Рада видеть Вас на свободе. – Спасибо, – граф с трудом сглотнул, и голос прозвучал глухо. – Что ты делаешь? Куда вы… Что все это, черт возьми, значит? – Я только выполняю приказ госпожи, – Алесте вернулась к прерванному занятию. – Она велела мне собрать вещи в дорогу. – А где она сама? – Этого я Вам сказать не могу. Граф провел ладонью по лицу, силясь собраться с мыслями. Допрашивать Алесте было бесполезно: ее «нет» по неприступности могло соперничать со стенами тюрьмы, которую граф только что покинул. – Ладно, спросим Бентена! В конюшне появление графа вызвало настоящий переполох. Объяснив, наконец, что ему нужен любимый жеребец, граф выскочил оттуда, собираясь дождаться лошадь возле ворот. Однако там его поджидала черная карета без гербов, из приоткрытой дверцы которой улыбалась дама Виней. – Ищете жену, а, граф? Вы кое-что пропустили в нашей светской жизни, пока гостили у коменданта крепости. Я могу Вас просветить на этот счет. Садитесь в карету. – Я не собираю сплетни, сударыня, – довольно резко ответил Хантин. – Вот и напрасно. Особенно когда события официально – не в сплетнях – вообще не происходили, – она улыбнулась еще загадочнее. Граф невольно встретился с ней взглядом, и непроизнесенное имя Червонного короля, казалось, повисло между ними. – Садитесь, – повторила герцогиня, распахивая дверцу кареты. – Ну уж нет, – ответил граф. – Если Вам есть что сказать, прошу Вас в дом. В гостиной беседовать намного удобнее. Дама Виней усмехнулась и вышла из кареты. *** Войдя в гостиную, граф сделал приглашающий жест, а сам встал спиной к камину, широко расставив ноги и сложив руки на груди. Германия хищно ухмыльнулась. Он не осмелился сесть к ней в карету. Что ж, так даже лучше. Гораздо удобнее изучать его, бесстыдно раздевая взглядом. Он был так же красив, высок и широкоплеч, как и Бентен. Но на этом их сходство заканчивалось. В Бентене сразу ощущалась сила и опасность, Хантин излучал респектабельность и покой. Потомственный дипломат, он внушал доверие каждым жестом, его улыбка очаровывала, а низкий мягкий голос лишал бдительности. Дама Виней давно считала его завидным трофеем, способным украсить ее коллекцию. Вот только соблазнить этого умного осторожного моралиста было ой как непросто! Что делало сегодняшнюю охоту еще увлекательнее. – Вы не предложите мне вина, граф? – томно спросила она. – Нет, – отрезал он. – Вы нежеланный гость в этом доме. Если у Вас есть что сказать, говорите быстрее. Я тороплюсь. – Вот и женушка Ваша такая же торопыжка. Вы светский человек, граф, и, наверное, помните, как бились наши придворные красавицы, пытаясь соблазнить наследника. А графиня сделала это на раз! Просто позвала его и – все! – Позвала? – внешне граф никак не отреагировал на услышанное, но Германия почувствовала, как дрогнула броня его уверенности. – Куда позвала? – На свидание, разумеется, – дама Виней небрежно прогуливалась по гостиной, слегка касаясь мелких предметов, разглядывая их. Произносимые ею слова были отнюдь не так важны, как сопровождавшие их откровенные взгляды, неровное дыхание и невесомые изменения интонации. – Они провели ночь в Домике Королевы и с тех пор так там и живут. Уже около недели, кажется… – Это ложь. – Неужели? – Германия прищурилась. – А скажите-ка мне, друг мой, когда Ваша обожаемая супруга навещала Вас в тюрьме? Первый и – единственный раз, если мне не изменяет память. Хантин с трудом сглотнул. Именно после того свидания, на котором Буби словно прощалась с ним, тюрьма для него превратилась в гостиницу, из которой, правда, нельзя было съехать. Но вот запретов на посещение никто не накладывал, комендант сам сказал ему об этом. Однако Буби не появилась больше ни разу… – Знаете, некоторым красоткам тоже удавалось добиться от Принца какого-никакого толка, но чтобы вот так с ним поселиться?! Это надо быть настоящей сучкой. – Осторожнее в выражениях, сударыня. – О, простите, граф, я забыла, что Вам пока известны далеко не все факты, – сделав круг по комнате, она остановилась рядом с ним у камина. – Поспешные выводы могут быть губительны, сказала себе я. Ну и что, что они живут под одной крышей? Может, они там книжки читают или письма пишут друг другу из комнаты в комнату. В дом ведь никого не пускают. Она дотронулась до его груди тем же легким скользящим касанием и заглянула в глаза. Граф вздрогнул и сжал челюсти, но не отстранился. Ярко-голубые глаза Германии засияли на чуть запрокинутом лице, губы дрогнули в торжествующей улыбке. Однако она просто обошла его и опустилась в кресло, приняв самую изящную и соблазнительную позу, которую только можно было представить. – Но дом окружен садом, а в саду есть беседка. Думаю, Вы знаете, что собой представляют эти червонные беседки и для чего они нужны, – Германия многозначительно улыбнулась. – Ветки плюща закрывают от тебя мир, кажется, что ты за стеной, но это не так! Беседка стоит недалеко от ограды, а за ней проходит дорога. Я совершенно случайно проезжала по ней вчера во второй половине дня. Так не поверите, остановилась как вкопанная, настолько сладостные звуки доносились из-за ограды, – на этот раз ее руки заскользили по собственному телу, коснулись вздымавшейся груди, запылавших губ, небрежно собранных тяжелых локонов. – Эта парочка – настоящие затейники! Я просто вся потекла, пока слушала их. Едва удержалась от того, чтобы присоединиться, – она облизнула губы и, уже не скрываясь, устремила на графа страстный взгляд. – Конечно, они бы мне не обрадовались. Впрочем, так же как и Вам. Граф стоял почти в той же позе, как завороженный смотрел в эти бесстыжие голубые глаза и – против воли верил каждому ее слову. – Однако я ни на секунду не допускаю, что глупый мальчишка мог обойти Вас в таком серьезном деле, – небрежно продолжила Германия. – Но ореол королевской власти способен увеличить привлекательность любого мужчины. – Судите по себе? – через силу пробормотал он. – Да, – она лениво поднялась, снова обошла его и встала сзади. – Все мы судим по себе. Поэтому Вы и не видите, что Ваша жена – всего лишь маленькая тщеславная потаскушка, – ее руки скользнули вперед и сомкнулись на его талии, щека прижалась к широкой спине. В ее тихом томном голосе звучал призыв, которому, казалось, невозможно противиться. – Нет смысла расстраиваться. Особенно когда рядом такая женщина, как я, которая хочет и может утешить Вас. Хантин словно очнулся, выйдя из оцепенения. – Утешить? – резко разорвав объятие, он отошел от нее на несколько шагов, прежде чем повернуться. – Утешить? А что у Вас есть, сударыня, чтобы меня утешить? – голос его звучал сдавлено, в глазах отразились боль и недоумение. – Уж, во всяком случае, не сердце! Оно давно превратилось в сухую головешку, даже если и было у Вас когда-то, в чем я лично сомневаюсь! – хриплый голос его окреп, глаза вспыхнули гневным огнем. – Всю жизнь Вас интересовало только одно – похоть! Ненасытная похоть и разврат. Кем надо быть, мадам, чтобы уложить к себе в постель собственного сына?! – Что?.. – раздосадованная Германия, хранившая до этой минуты величественное молчание, страшно изменилась в лице. – Что ты несешь, безумец? О ком ты говоришь? Это… Это неправда! – Неправда? – мрачно переспросил граф. Он чувствовал себя на краю гибели, когда больше нет смысла чем-то или кем-то дорожить, что-то скрывать. Ему хотелось причинить боль этой заносчивой ведьме. Невыносимую боль. Такую же, как испытывал сейчас он сам. – А что Вы сделали, чтобы узнать эту правду? Искали? Узнавали? Расследовали? Черта с два! Вас все и так вполне устраивало. Даже еще больше возбуждало, я думаю! – Боже!.. Боже! О ком Вы говорите? – стараясь взять себя в руки, дама Виней рванула тугой ворот платья, мешавший дышать. – Вы до сих пор спрашиваете? До сих пор? Впрочем, у Вас столько любовников, что немудрено и растеряться! – он тяжело вздохнул, помолчал и продолжил тихо, с невыразимой горечью, думая уже не о даме Виней, а о старом друге. – А как же Ваше материнское чутье, мадам? Как Вы не видели его синих глаз, его черных волос, похожих на конскую гриву, как не обращали внимания на привычку хмурить брови или манеру говорить, смягчая шипящие звуки… Я слишком поздно все понял, только когда увидел вас вместе. Но мне простительно, я ведь не мать! – Нет, это невозможно, я… У моего сына на шее должен быть медальон! Я сама повесила его, чтобы… – Вы как ребенок, сударыня! Да с какой стати взрослому мужчине таскать на шее глупую побрякушку! Вы хоть знаете, что он вообще не носит на себе ничего металлического? Только оружие. Несчастная Германия совершенно потеряла голову. Бледная, с разорванным на груди платьем она едва держалась на ногах, смотрела на графа полубезумным взглядом и хотела еще что-то сказать, но не могла. Граф повернулся и пошел к двери. Она бросилась вслед за ним, наступила на юбку и рухнула на пол. Не в силах подняться, герцогиня ползла за Чарльзом, пока не вцепилась в его черный кожаный сапог. – Пожалуйста, граф, я была слишком резка насчет Буби. Все было не совсем так, я готова рассказать Вам… Простите меня, делайте со мной все, что хотите, но прошу Вас!.. Прошу Вас, ответьте мне, Вы просто хотели поиздеваться надо мной или точно знаете, что Артур… – Артур? Ну надо же! Кто бы мог подумать, что Вы помните его настоящее имя! Он грубо отшвырнул ее от себя и вышел, отряхивая камзол. *** Покрытый грязью дорожный экипаж следовал во дворец. На нем прибыл padre Антонио. Едва ступив на землю, кардинал заявил, что ему необходимо видеть Его величество. Антонио проводили в зал для аудиенций, но, по пути туда, он встретил Тэна Бентена и успел перемолвиться с ним парой слов. Теперь рadre прохаживался между огромными окнами зала, продолжая размышлять о том, что он скажет Королю. В том, что его примут, Антонио не сомневался. Остальное же находилось во власти Всевышнего. Крутой нрав Государя был всем известен, как и то, что он не боялся ни Бога, ни черта. Внезапно дверь зала, через который впускали посетителей, бесцеремонно распахнулась вновь и внутрь вошла, вернее, ввалилась растрепанная черноволосая женщина в порванном платье. Вид у нее был совершенно безумный, она пошатывалась и спотыкалась, то и дело наступая на край юбки. Когда это произошло в очередной раз, дама потеряла равновесие и непременно упала бы, если бы padre не поспешил ее поддержать. – Сударыня, осторожнее, прошу Вас! Вам необходимо присесть, – он помог ей дойти до канапе у стены, усадил и устроился рядом. – Что с Вами случилось, дочь моя? Кто Вы? Она подняла голову, и padre вдруг перестал дышать, вглядываясь в очень бледное, опухшее от слез, больное лицо Дамы Виней. Не веря своим глазам, он внезапно узнал в ней другую, совсем молодую женщину, которую когда-то давно причащал и венчал на смертном одре. И много лет считал покойной. – Джемми?!. – севшим голосом уточнил он и почувствовал, как вздрогнули тонкие ледяные пальцы, сжимавшие его руки. – Господь всемогущий и милосердный! Так это были Вы? Джемми значит Германия! Германия Аделаида Франческа, дама Виней. Дочь покойного герцога Фредерика и его жены. – Да, – с трудом произнесла несчастная женщина. – Но я совсем не помню Вас… То есть, извините, святой отец, я знаю, кто Вы, но не понимаю, как Вы можете знать о Джемми? – Что ж, Вы были не в том состоянии, чтобы запоминать меня, дочь моя. И Принц Грегор, конечно, поспешил этим воспользоваться. – Принц Грегор? – она продолжала смотреть на него в полном недоумении. – Именно так. Я был рядом с Вами, когда Вы произвели на свет младенца. Вы были очень плохи, лекарь всерьез опасался за Вашу жизнь. Я прекрасно помню тот день: ни до, ни после мне больше не приходилось совершать три важнейших христианских таинства подряд. Но… – он содрогнулся, до конца осознавая, что означает тот факт, что сидящая рядом с ним женщина, которую все считали покойной, жива. – Где же Ваш малыш? Это был крепенький здоровый мальчик. Артур, кажется. Я крестил его. Германия тоскливо застонала, закусив рукав платья, и сползла к ногам кардинала Антонио. – О, как я виновата, рadre! Как я виновата! Нет и не будет мне прощения. В этот момент двери, ведущие во внутренние покои, распахнулись, и в зал вошел Его величество. Вернее, не вошел, а застыл на пороге, пораженный увиденным. И если бы у рadre еще были сомнения, одно только выражение королевского лица развеяло бы их без следа.