ii.
29 июля 2015 г., 18:55
3 месяца спустя.
В день когда Dispatch публикует фотографии упавшего с горки Минсока и Чанёля, затягивающегося с трубкой у уха, Ифань находит плачущего друга на коленях возле сына. В кухне стоит тошнотворная вонь сбежавшего молока — конфорка шипит подгоревшей жижей; на экране женщина в аляпистом батнике учит готовить яичницу для влюбленных, а Минсок тихонько хнычет и пухлыми ручонками потягивает отца за слипшиеся кудри, пуская на них пузырящиеся голодные слюни. — Я проиграл, — бредовым шепотом вторит Чанёль и сквозь прижатые к лицу ладони видит просвечивающиеся сквозь разноцветные пластыри отекшие ссадины на разбитых детских коленях, — Я больше не могу, не получается... абсолютно ничего не получается. Ифань распахивает глухо закупоренные окна, пропуская в затхлую кухню немного июньского солнца, что сразу же принимается играться с чернильными прядками Минсока, заставляя того забавно жмуриться — забывать о застывших обиженных слезах. — Где твоя домработница? — буднично произносит Ифань, словно не замечая ментальной истерики в паре сантиметров от себя; он набирает воду в чайник и берется за тряпку. — Уволил. Эта дрянь продала меня репортерам. Без Кёнсу плохо. Без Кёнсу непонятно. Без Кёнсу как никогда одиноко. Осознавать, что собственный сын тебя не хочет рядом — больно. Слышать его оглушительный плач всякий раз, когда пытаешься взять на руки — больно. Сбиваться со счета в холостых попытках успокоить его заученной колыбельной, а в ответ получать лишь испуганные крики от непривычного, грубого, чужого голоса — больно. Не иметь права быть причиной счастливой улыбки — невыносимо. Крепче держать, когда шампунь колет нежные глаза; набирать в ладонь чистую воду и безысходно выливать ее в подол, едва не роняя вырывающееся бескостное тело; давить в глотке ненависть к себе, осматривая синие отпечатки пальцев на гладкой спине. Глотать по ночам безысходные слезы; разбивать новые и новые бутылки о раковину; топить в водостоке тысячи желаний дойти до блаженной белки. Резать пальцы об осколки — н е ч у в с т в о в а т ь. А затем скользить по липкому кафелю под вибрацию рации; и скрипящие струны нервов — пополам, наизнанку душным плачем Минсока. День за днем — баланс на расстроенной центрифуге из ошибок, несовершений, ненависти, тоски; омертвение когда-то орлиной реакции, отчуждение, непонимание. А еще разговоры по ночам — там, на застланном чернотой потолке силуэт Кёнсу собственной памятью вылепленный. Он рассказывает ей о каждом часе и каждой минуте; а когда заканчивается хорошее — пара жалких минут биением сердца, он прикрывает отяжелевшие веки и кротким выдохом просит единственный совет «как не сломаться»; Кён улыбается и со взмахом ладони исчезает из его сознания. Чанёль болен собой — своим внутреннем, покореженным. Чанёль — обросший кожей обломок, гниющий прошлой безмятежностью. Самопровозглашенный убийца и самопровозглашенный лекарь, сраженный амнезией душевной. Ифань ополаскивает кипятком одну из сваленных в раковину бутылочек; Чанёль сквозь вату следит, как тот вытаскивает из пустого холодильника единственную пачку сока, проверяет срок годности и, наполнив остатком ёмкость, разбавляет водой, а следом закручивает соску и ставит перед Чанёлем. — Корми. Сам, — произносит он и сразу же отходит к окну; Минсок воодушевленно лепечет и причмокивает, когда Чанёль послушно подносит соску к его пухлым губам дрожащими пальцами; теплая ручонка на его огрубевшей коже — минутное спасение; Чанёль сжимается изнутри пониманием, что Минсок впервые не отверг его. — Твои счета заморожены, — в скрежете найденной чистой сковороды, слова Ифаня глохнут, — Сегодня пришли письма из банка. — Что ж, рано или поздно следовало этого ожидать, — Чанёль слишком взволнован кормлением сына, чтобы понимать масштабы случившегося, — Всегда любил раздражать отца. — Чанёль, — в его голосе железо; от разбитых яиц скорлупа разлетается по столешнице, — Твой отец в ярости. Команда проигрывает — компания несет убытки, а ты третий месяц не выходишь из дома, не делаешь никаких официальных заявлений, но умудряешься попадать в идиотские скандалы. Тебе двадцать пять лет. Заканчивай свои бесконечные игры в непослушного сына. Ходят слухи, что в межсезонье твой отец планирует покупку легионера на замену тебе. Ты понимаешь, что можешь лишиться работы? Единственного, что у тебя осталось? — Единственное, что у меня осталось — мой сын, — отрезает Чанёль, чувствуя небывалую силу в руке, сжимающей бутылочку; Минсок шумно чавкает и довольно жмурится, а Чанёль теплеет уверенностью, и замерзшие ступни, вжатые в кафель, оттаивают, — И вчера я уже посмел подвергнуть его атаке журналистов. Хватит. Моя единственная задача — охранять свою семью. Он еще не оправился до конца, и я не имею права оставлять его на кого-то постороннего. Плевал я на гонки — его здоровье важнее любых моих увлечений. — Это звучит жалко, Чанёль. Каким образом ты собираешься поддерживать его будущее? Охотой и рыбалкой? Переедете в хижину? Возьми себя в руки, черт возьми! Ты обязан обеспечить, если не себе, то своему сыну не только физическую безопасность, но финансовую. Ты уже придумал оправдания счетам за долги? Чанёлю лишь оставалось глотками непосильными толкать в глотку перенасыщенный воздух, что оседал на легких ядовитой правдой — изнанкой его такого лелеемого ожидания лучшей жизни. Его страх — осязаем, камнем на сердце, что раскачивается на последних нитях после первой выпущенной статьи, где на фотографиях он пьяный в дерьмо в паре кварталов от любимого мужского стриптиз-бара — и подсчитанные журналистами цифры — клеймом на лбу; это была седьмая неделя беременности Кёнсу, и их совместное появление на благотворительном банкете, с которого он благополучно сбежал в поисках податливой задницы. Своя репутация разбитым стеклом под ноги — пускай, он стерпит. Но сейчас перед ним довольно моргает Минсок, который ведь совсем не виноват в наклонностях своего отца. И Чанёль должен отстроить свою счастливую жизнь не на руинах оставленного отцом достоинства. — Начни с малого — найди новое жилье, — он стучит указательным пальцем по солонке над сковородкой. Чанёлю почему-то вспомнилось, как они с Кёнсу советовались с дизайнерами о сочетании цветов в их общей спальне, в которой не провели ни одной совместной ночи; как ужасно переигрывали в попытке казаться счастливыми молодоженами в мебельных салонах и спорили о серебре и хрустале, поглядывая в камеры и зазубривая тексты для выпуска светских новостей. — Но... — Нет, Чанёль, это не твой дом и уж точно не дом Минсока. Это собственноручно вырытая свалка твоих фальшивых воспоминаний, которую, по-хорошему, не мешало бы спалить ко всем чертям, — он подхватывает лопаточкой поджаренный омлет и ставит перед Чанёлем горячую тарелку; а тот вдыхает уже забытый запах здоровой пищи и чувствует острия игл небывалой слабости в грудной клетке. — Рано или поздно любая игра приходит к логическому завершению; и я вижу твой проигрыш. Ты бьешь себя в грудь и орешь, что мужик обязан растить сына, но какого-то черта забываешь, что любимые родители при первой же возможности закроют тебя в палате с мягкими стенами, а его, — он указательным мажет по розовой детской щеке, что мгновенно надувается, и Минсок забавно выпускает воздух, — Отсудят по всем законам. А еще твои акции. Их в первую очередь. Минсок вдыхает теплый аромат и активно стучит ножками по стулу. — Па! — вскрикивает он, требовательно мотая головой, — Дай! Чанёль вилкой ломает омлет и, поднося к приоткрытому рту, понимает, что алюминиевые зубья указывают на собственную сонную артерию; Ифань стоит спиной, Ифань не видит призрачных рук, затягивающих на слабовольном сознании удавку шириной в три пальца; не видит узла и не слышит тихого скулежа — Чанёль смотрит в глаза Минсоку. Тот удивленно замирает, принимает, как ему кажется, правила и начинает играть в переглядки. Чанёль ловит в его удивительных глазах немое «па, давай продолжим?» и сам себе кожу сдирает одним лоскутом; ебаный идиот. Минсок обхватывает губами теплый кусочек, что пару секунд назад — абсурдное оружие и кровь из пробитых четырех дыр. — Тао, кстати, ушел — Ифань ставит перед ним чашку; струящийся дым — пряный, крепкий, по мозгу бьющий со свистом. — Вчера забрал вещи. Поэтому ты переезжаешь ко мне. — Постой, — Чанёлю думается, что губы жжет гвоздика в чае — нет, жжет другое; Ифань и Тао, Тао и Ифань — неразрывное многоточие, завершающее все долгие календарно-душевные года, что Чанёль их знал. Он жил с осознанием той простой истины, что если и есть реальная однополая любовь, то эти двое — ее кристальное олицетворение. — Что произошло? Что случилось? — Случилось то, что тебе нужна помощь с Минсоком, но попросить о ней, упрямый придурок, ты себе не позволяешь. — Ифань. —... и на правах твоего агента я в принудительном порядке перевожу своего подопечного в помещение, способное предоставить полную безопасность и неприкосновенность спортсмену, за которого я в ответе. — Ты уверен, что этот раз — окончательный? Ифань опускает в раскрытую ладонь связку ключей — на кожаной ключнице не снятая подвеска — высеченный гепард из переливов камней; они в тот день весь Tiffany&Co подняли на уши своим заказом и вопросом «жизни и смерти», оказавшимся слегка смущенным «знаком внимания», полученным Тао после первого показа в Милане. И вот теперь их символ покоится на его пустой руке — из глаз хищника, кажется, выпал самый крупный бриллиант. Чанёль смотрит Ифаню в глаза — цвет пропал. — Я подумаю, ладно? — Я не справлюсь без тебя, понял? Минсок довольно, сыто жмурится и широко улыбается сломленным мужчинам. Следующие недели проходят в спасительном хаосе забытия — бесчисленные звонки, подсчеты нулей, чехлы на мебели и отданная в женские руки одежда — выставленная на продажу фальшь его прошлого. Заказанная машина забирает их с наступлением туманного вечера; высотка — решето из окон девственно-чистых, сверкающих искусственным, выбеленным светом пустоты. В таких домах не задерживаются надолго ни насильно, ни добровольно — суета светской жизни, и ни грамма за душой, требующей тепла остывших стен. Идеальное убежище для тени в поисках оболочки; их здесь таких много, затесавшихся в темных углах — и дышится легче. В эту ночь Минсок впервые за последние месяцы спит крепким спокойным сном, делает Чанёля капельку счастливее своими теплыми улыбками красочным мечтам и не вырывается из рук — к самому сердцу прижимается, греет сладостью дыхания. Когда риелторы заканчивают подготовку документов и официально выставляют дом на продажу, Чанёль принимает звонок с неизвестного номера. Учтивая девушка представляется новым секретарем его отца и сообщает, что тот приглашает его на ланч в именной ресторан. Чанёль пропускает сквозь пальцы порошок сжатых спазматической злобой зубов, но соглашается, невольно вспоминая о заседании Парламента, где отец — представитель комитета физической культуры и спорта — после изматывающей схватки натасканных церберов предпочитает зализывать раны ассорти из морепродуктов и бокалом выдержанного в подвалах Калифорнии вина, что приносит его фаворитка максимум за двадцать — белозубая и упругая. Чанёль прыскает в кулак и напоследок интересуется, есть ли в зале детские стулья; секретарь сквозь провода хмурится и отключается, шипя, что это ее не касается. Метрдотель провожает их в отдельный зал и прикрывает двери; Чанёль ничуть не удивляется, не видя приготовленного места для Минсока — опускает автомобильное кресло на диван и отстегивает ремни, усаживая маленького себе на колени; его отец, статный и ледяной, смотрит с нескрываемым раздражением — вилкой скоблит по краю тарелки. — Мне интересна цель твоего затворничества: выгода или банальная потеря рассудка? — Всего лишь эгоистичное желание растить своего сына, — Чанёль принимает бокал, но не делает ни единого глотка — ставит на самый край вызывающе. Отец усмехается змеино, и залакированная укладка сверкает на свихнувшемся солнце; Минсок удивленно моргает и тянется потрогать застывшее серебро, но господин Пак, не жалея силы, отталкивает его ручонку. — Ты впервые не отрепетировал свою очередную клоунскую выходку. Забавно, — господин Пак надменно вскидывает голову, и выпавшая прядь падает на его сухое лицо; Минсок снова пытается подтянуться до нее цепкими пальчиками, но Чанёль вовремя перехватывает поперек резвое тельце и отвлекает ломтиком огурца из отцовской тарелки. — Твоими молитвами у нас все в полном порядке. — Самообман — неблагодарная шутка, сын, — он делает хороший глоток вина, и в солнечном свете мутные капли — кровь на губах; Чанёль леденеет кротко, но держится прямо, — Твое место в команде пока не занято. Возвращайся на трассу. Никаких санкций и штрафов. Обещаю. Чанёль прикрывает глаза; низ живота стягивает адской болью — запрещенным ударом, разрывом потаенного под покровом будничных обязательств, которыми он собственноручно травил себя бесконечные дни затворничества. — Минсок еще слишком маленький для постоянных перелетов, — на что Минсок выразительно хмыкает и с удвоенной силой пытается вырваться. Чанёль едва не роняет улыбку, глядя на чертовски знакомую черту в сыне. — Оставь его на попечение родителям До на первые несколько лет. Госпожа До не работает, она обеспечит ему хорошее детство, пока ты будешь обеспечивать ему будущее. Чанёль наливается кровью, что прямиком с отцовских губ воздушно-капельным ему под кожу; сволочи, за его спиной в змеиный клубок превратившиеся. — Уже все решили, а? — усмехается он стеклом в глотке. — Молодцы, оперативно, — Минсок веселится, кроша оторванный кусочек хлеба на папины джинсы . — Перестань паясничать, — отец заметно вытягивает спину и смотрит орлино в глаза, в которых пусто — второй удар по болевым точкам, что на обнаженном под властным взглядом теле горят пламенем синем. — Мы беспокоимся о тебе, сын. Мы хотим помочь. Чанёль накалывает на вилку принесенное мясо, тщательно дует и, минуя себя, отдает маленькому кусочек ягненка. Тот довольно причмокивает, а Чанёлю тепло, грудь успокаивается — скатерти, посуда, мебель остаются целыми. — Так завязывайте с этим. Не тратьте свое драгоценное время зря. Я не собираюсь возвращаться в Формулу. Теперь точно нет. Стекло крошится в пищеводе — Чанёль добровольно захлебывается собственным мозгом, что осколками выскабливает единственное верное слово «защита». Единственное, что важно сейчас, завтра и через года — обеспечить Минсоку счастье. Не полноценное — его он лишился в ту самую секунду, когда маленькая головка теряла последние нити сознания, а кабриолет скрежетал по асфальту, небо с землею местами меняя. И как бы сильно он не мечтал вновь почувствовать огненные вереницы бензиновых цепей, вдохнуть дымный кураж, что от пылающих на коже руля ладоней пеленой перед глазами, а в сердце — совершенно ребяческое безумство, сравнимое разве что с оргазмом первым, но. Подвергнуть себя страшной опасности, когда эти полные радости луны смотрят на тебя с неприкрытым доверием и обожанием — грех. Не перед Богом — перед душой. Не перед своей — перед чистотой сына. И когда-нибудь Чанёль обязательно задушит, вытравит, уничтожит остатки своих эгоистичных желаний. — Пак Чанёль... — отец хмурится пониманием, что эта партия заканчивается его проигрышем. — Хватит... пап, — и это слово — ком в обезображенном горле; Чанёль мысленно загибает палец на первой руке — ведет счет моментам, когда искренне называл человека напротив таким простым и теплым «папа». И руки — землетрясение, — Я прошу тебя. Вилка и нож ложатся на еще полную тарелку. — И все же я опущу вопрос о твоем увольнении на предстоящем собрании, — он кивает на нетронутый бокал Чанёля, но тот отрицательно качает головой; излишний градус — притупление сознания, а Минсок таких вольностей не прощает. — Как знаешь. Отец делает последний глоток и кивает официантке; Минсок пачкает руки в соусе и улыбается солнцу. — Но... спасибо тебе. Ифань загибается; ранними утрами затягивает галстуки под самую глотку, что оставляют алые отметины после, а закинутая удавка все равно не душит, словно в решающем шаге останавливается; ночами Чанёль засыпает под глухое созвучие старого английского рока о чем-то запредельно далеком — о невозможности расплавить сгусток отрицания в груди, что однажды дрогнула. Ифань отмалчивается; на все попытки спросить переспрашивает десятком пустых вопросов, а затем тянет Мина на руки и глушит рвущиеся на свободу нежеланные срывы в детском хохоте. Ифань злится; дерет глотку оскорблениями, разрывая телефонные линии — заставляет жмуриться до рези и глотать ответные ругательства своих оппонентов, потому что статус еще не опущен в их глазах окончательно; Ифань только на этом и держится, кажется — иллюзия значимости. Кому нужна она? Ифань забывается; по ночам срывается, хватает ключи от гаража и жжет резину в хлам; возвращается, отсыпается в жалких рассветных остатках, чтобы после глотать литрами кофе в тщетных попытках разогнать прохудившееся сердце — капли топлива заливают паркет чистый; и одна надежда на горничную, которая приходит пару раз в неделю, чтобы чистить, чистить, чистить — полировать. Ифань проигрывает начисто; иногда Чанёль натыкается на оставленный другом ноутбук, который неизменно горит именем «Хуан Цзытао» в сводке светских новостей; Чанёль теряет счет пакетам и коробкам с самым эксклюзивными лэйблами — дом полнится драгоценной пылью, Минсок приходит в восторг от солнцезащитных очков за несколько сот тысяч вон, спадающих на курносый нос, а Ифань говорит, что работа обязывает держать лицо. Чанёль же спрашивал, как помочь ему не задохнуться. — Кстати, я не говорил, что нашел подходящее помещение? — Ифань не спеша помешивает чай, невозмутимо изучая наличие пробок на смартфоне. Чанёль отрывается от бесчисленных попыток накормить мелкого кашей и вопросительно смотрит на друга, а тот прячет взгляд в горящем экране и горбится сильнее обычного. — Помещение? — Минсок секундно отвлекается на игрушечную машинку, а Чанёль уже мажет по его губам вязкой манкой. И даже спустя уже несколько месяцев систематической отдачи происходящее — странно, естественно и вызывает настоящий душевной трепет. Сам он — ребенок-чужак в собственной семье, привыкший к искусственному подобию дружеского взгляда со стороны; ему неведомы такие простые истины как родительская ласка, сердечная забота, мимолетное внимание. И даже кормление — буднично и повседневно для каждого, а для Чанёля — ново и чертовски лично, потому что понимать, что ты помогаешь своему сыну набираться таких необходимых сил — важно и ценно. Особенно для того, кто всю свою чертову жизнь недополучал и не находил, а впоследствии привыкал. — Разве я не говорил? — Ифань отрывает взгляд от телефона и смотрит слегка растерянно, но, не получив ответа, продолжает, — В связи с нынешним экономическим положением в компании я хочу сделать вложение и купить ресторан. — Это довольно масштабно, — Чанёль одобрительно кивает, но что-то внутреннее гложет его — не отпускает. — Именно. Я уже навел справки и подсчитал расходы: ресторан французской кухни требует больше средств, нежели любой азиатский. А я в последнее время потратился прилично, так что... мне не хватает денег на годовую аренду. Вот оно. Чанёль едва сдерживает себя благодаря грохоту игрушек по столешнице; Цзытао грезил Францией, его осуществившаяся мечта — участие в неделе моды и ночная магия Парижа с высоты Эйфелевой башни, а еще сладкие от шампанского губы и поцелуи с игристым привкусом. Чанёль помнил забитые их счастьем социальные сети, которые они с Кёнсу любили просматривать по утрам за чашкой чая. — Ифань, — осторожно, не выдавая свою растерянность пополам с колющим удивлением, — Позволь я куплю его. Самостоятельно. Это не отчаянное желание позлить отца и старшего братца; это не спонтанная попытка вытащить себя со дна, где вязкий огненный ил затянул до самых колен — это мысленная рука на осязаемом плече, до которого лишь протянуть ладонь — пока непреодолимая пропасть, собственноручно вырытая Ифанем. Попытка доказать себе и целому миру, что до единственного человека сузился, что разъедающее нутро одиночество — абсолютно здоровая подпитка его профессионализма — плота прохудившегося, на котором он еще каким-то неведомым образом лавирует. Чанёль мысленно обнимает его и прижимает к себе. — Ты? — Ифань удивленно усмехается, — Зачем тебе это нужно? — у Ифаня глаза топит подобие надежды, что он давит в бликами самоуверенности, но они тухнут — их заливает. — Чтобы не сдохнуть от скуки и голода. Не можем же мы вечно питаться за твой счет. Я думаю, моих гонораров хватит и на покупку, и на ремонт. — Твой отец пристрелит тебя в первой же подворотне, — Ифань складывает в замок пальцы — типичное проявление превосходства над ситуацией, а зрачки светлеют иронией; Чанёль обязан ответить оскалом и обнаженными белоснежными зубами. — Плевал я на моего отца, — говорит он просто. Минсок воодушевленно кивает этим грязным словам, и каша течет по его подбородку; Чанёль веселится, а Ифань морщится и тщетно сдерживает чертову улыбку. — Ты сольешься через пару недель, — он делает глоток, не спуская глаз со взгляда, в котором выбито чернилами «хочу попробовать» и «хочу доказать», — Это тебе не баранку крутить. Ты лентяй и раздолбай, чувак. Вас уже через месяц закроют из-за тараканов и плесени, вот увидишь. — Слишком много «но» для человека, который не верит в меня, — продолжает улыбаться Чанёль — решено. — А как же твоя очередь на трон? — Ифань меж двух огней: впервые за месяцы он видит в друге былой задор — проводник прошлой жизни; впервые он понимает, что теряет собственную ситуацию — отчаянное желание забыться в чем-то далеком, но таком близком; отчаянное желание показать Цзытао, как он ему важен, как без него невыносимо. Как он просит прощения. Но. — Не хочу умываться поганой кровью своих родственников, — усмехается Чанёль, протягивая Минсоку очередную ложку, — К тому же наша полиция куплена отцом, и мне не удастся скрыться в случае неудачи. — Ты можешь забыть о своем отце хотя бы на минуту? — Ифань делает последний выпад — нужда убедиться, что он не ошибся, — Что скажет твоя мама? После того разразившегося скандала о пойманном с поличным отце его мать здорово поднялась в светской тусовке благодаря новоиспеченному статусу «обманутой жены»; интернет рвал отца на куски, со смаком обгладывая кровью измазанные кости, а она, улыбаясь шире положенного, красила у зеркала губы той самой кровью, зажимая в зубах очередное приглашение на очередное собрание акул-убийц. Ее полюбили — развязали цепкие руки. Ее приняли — дали зеленый свет, и кулак сжался на седых волосах, вдавливая морщинистый лоб отца в самую глубокую лужу — общественное порицание. Ее уважали — грандиозная статья о снисходительности госпожи Пак, воссоединении влиятельной четы вознесли ее до седьмого неба самолюбования и превосходства над обществом. Любая желаемая дорога — выровненная нанятыми ею бульдозерами, выстланная коврами, резными воротами. Его мать в настоящем возвышается на платиновом троне своей вседозволенности — грандиозная империя бизнеса, где она — императрица, мучающаяся от грыжи, подаренной ей двумя наследниками. — Моя мать сейчас рассекает где-то в Альпах с одним из своих любовников. Через месяц, если верить интернету, у нее открывается сеть магазинов в Токио и Пекине. А еще через два она уезжает в Лос-Анджелес, чтобы принять участие в выставке парфюмеров. Ты серьезно думаешь, что ей есть какое-то дело до депрессующего сына, превратившегося в спиногрыза? Минсок тянется за бутылочкой с чаем и принимается шумно чмокать губами, заглядывая Чанёлю за плечо, где на экране раненного дракона накрывает своим крылом золотистый орел. — Оборвал все концы, а? — не скрывая удивления, Ифань приподнимается из-за стола и внимательно смотрит на друга. — Оборвались самостоятельно. Минсок, отбросив бутылочку, задорно хлопает в ладоши, когда орел помогает дракону улететь с поля боя, сжимая того в своих притупленных когтях.Год спустя.
— Чанёль-оппа! Звонили поставщики и сообщили, что задерживают доставку виноградных улиток до вечера. Мне предупредить кухню и официантов? Звонкий голос администратора Сучжон перекрывает приглушенную тяжесть Чонина, которую не исказить ни телефонным проводам, ни самому Чанёлю, самообман которого достиг своего апогея. Он просит Сучжон зайти минут через десять, и когда за той звонким хлопком гремит о косяк дверь, Чанёль, несмотря на ранний час, устало протирает глаза — Чонин изматывает его вот уже триста семидесятый день подряд. — Нет, Чон, я не передумал, — Чанёль вновь отворачивается к приоткрытому окну, всматриваясь в оживленный утренний трафик, и каждый следующий километр следами шин на асфальте — аритмичность изношенного сердца; но Чонин не оставляет попыток. Он звонит каждый день с момента открытия ресторана, убеждая, что его истинное место в команде никем не занято, и что они ждут его и... обязательно дождутся однажды. А Чанёль лишь зашторивает шторы и откидывается на кресле, глуша в себе желание послать его к чертовой матери, потому что каждый разговор — лишняя чашка кофе и полпачки в придачу, итог — разболтанная нервная масса, метания между «за» и «против», конечная остановка — «я должен». Тоска по палящему жару опасности, по судорогой сведенным пальцам от тяжести руля, по полету лишь только вперед, за победным — преодолима. Чанёль научился справляться с ней, не обращая внимания на провокации со стороны друга. Хотя кого он, черт подери, пытается обмануть? И только Минсоку — неугомонной юле, который растет точно по часам и хохочет теперь в два раза громче и сочнее; который такой забавный в своем детском искреннем лепете, которого вечерами уложить спать — невыполнимая миссия; своими теплыми губами на шершавой щеке только ему удается успокаивать его и убеждать в правильности принятого когда-то решения всякий раз, когда тоска по прошлой отвязной безмятежности накрывает душащим смогом. — Удачной гонки, приятель. И мягкой посадки. Сегодня Чанёль вешает трубку раньше положенного — трусливо швыряет на стол, боясь услышать ставшее привычным «команде нужен свой капитан». Сегодня особая дата — восемь лет с его дебюта за родную команду, которую он в итоге вот так позорно, предельно тихо оставил. Стая без вожака. Вожак — беглец; погоня за счастливым успокоением — игра в имитацию; симуляция в локациях: дом — ресторан — дом — ресторан — дом — ресторан — п у с т о т а. Он уже забыл, когда у него в последний раз был секс; как только слухи о его ориентации забылись громким раскрытием романа какой-то айдол-парочки, он едва взмахнул свободными руками, чтобы уже в следующее мгновение вновь приковать себя наручником к батарее. Его время — лавирование на гранях человеческого подобия сна в три-четыре часа; ресторан изматывает до полуобморока, Минсок — до беспамятства. У него будильник заведен на пять двадцать, чтобы успеть поднять себя с кровати и приготовить на троих завтрак — они так и не переехали от Ифаня; пропитанный сыростью обоюдного отчаянья подвал превратили в наполненную мужской солидарностью крепость, в которой так классно прятаться от беспощадной реальности их саморазрушения. И масштабы кажутся необратимыми. Чанёль соврет, если скажет, что ему не нравится эта работа; ресторанная суета среди бодрящей пряности кофейных зерен по утрам, насыщенными мясными соусами днями и шоколадной сладости вечерних десертов — лучшая сердечная кома. В свободную минуту он просит бариста учить его рисовать на кофе, чтобы вечером выводить звезды в бездонной кружке Минсока с горячим шоколадом. Они открылись в одном из деловых районов Сеула, где почти не бывает неугомонных школьников и шумной молодежи, строящей глазки за бесплатную порцию сладкого латте — они принимают молодых клерков, политиков и бизнесменов, разговоры которых порой выглядят абсурдней девичьих стенаний о любимом оппе. Чанёлю не нужны лишние деньги; отец блефовал в то время, перетягивая ему глотку резинкой, снятой с заработанных изматывающим трудом пачек; едва тот понял, что за Чанёлем сожжены все мосты к старту, он без единого слова разморозил все его счета с единственным перебивающим колени — «разочарован». Ему нравится эта каждодневная вечерняя тяжесть от изматывающих капризов клиентов, их абсолютно бабских ссор и, порой, скандалов с рукоприкладством — позволяет взглянуть на тех, кто более жалок, чем он сам. Опуская голову на подушку после ночного душа, где в стоке исчезала вязкая, грязная пыль прошедшего в рабочей суматохе дня, Чанёль улыбается, вдыхая лавандовый лосьон, которым пахнет его маленький Минсок. Кёнсу больше не центр его снов; Кёнсу больше не терзает детские губы, и ссадины на нежной покусанной коже затягиваются розовым румянцем прямиком с довольно надутых щек. Кёнсу стала для них с сыном пройденным карем света — лететь вниз с обрыва; они учатся жить новой жизнью — вспоминать изредка, но помнить — всегда. Чанёль повесил ее фото в комнате, отведенной Минсоку, каждый вечер они вместе желают спокойной ночи маме, и когда Мин засыпает, Чанёль не видит ее печальных глаз на потолке — он хранит ее теплый, всегда воодушевленный, словно сестринский взгляд у самого сердца, которое... бьется, бьется, бьется на пока еще неизведанный лад. Ифань вычитывает в интернете научное объяснение его состоянию, но в итоге приходит к заключению, что все психотерапевты некомпетентные твари, наживающиеся на душевной боли; с ним эта тема ни черта не проходит. Он снимает парней; катает их на своих дорогих тачках и затем трахает так, что эмоции тех после котируются от дикого ужаса до безумного восторга. А болеть все равно не перестает. Потому что Цзытао за этот год делает головокружительную модельную карьеру заграницей; потому что Цзытао красит волосы в огненно-алый и совершает каминг-аут, на весь мир заявляя, что он горд быть тем, кем рожден; потому что на пальце Цзытао сверкает обручальное в несколько карат, а сам он сжимает изящную руку некого Кевина Ву — черт, Чанёль выл волком, когда увидел его выжженную блондинистую башку и обдолбанный химической дрянью взгляд, так болезненно напоминающий ему паутины вязкие в копотью затянутых зрачках, которые смотрят на него каждый божий день с единственной просьбой — «помоги». Только что он может противопоставить мутированному чувству, исходная реакция которого под семью печатями в наспех заштопанной грудной клетке? Чанёль выходит в кофейный зал, взглядом приветствуя сегодняшних первых клиентов — белые отутюженные воротнички и портфели, набитые бесполезными бумагами — ежемесячные заседания в Сенате; Чанёль усмехается. Отец действительно перестал играться с ним в кошки-мышки; он молча принял его решение начать собственный бизнес и даже лично оплатил несколько пиар-статей в крупнейших газетах. В те дни Чанёль был настолько загружен, настолько растерян и разбит, что просто не смог разглядеть отпечатков когтей, оставленных за углом: отец разработал идеальную стратегию внедрения — каждый божий день в ресторане появлялись люди из его партии, агитируя ненавязчиво и очень тонко, поступательно. Но Чанёль натренирован отражать атаки — заточенным до острия языком он заходил с крутейшего из виражей, опуская каждое следующее слово до уровня непристойного ругательства, заставляя бежать с поля боя, прикрывая яйца поджатым хвостом. А затем с успехом проходил все технические проверки и платил за опровержения критическим заметкам в газетах. Чанёль поглядывает на часы, и когда стрелка бьет по девяти, выходит в зал, чтобы лично проследить час-пик — нуждающуюся толпу в плацебо из кофеина. В просторном зале светло и приятный шум касается его забитого тишиной слуха; он вдыхает бодрящий замес из арабики и корицы и... мгновенно слепнет — россыпь золотых волос в плотной очереди — затмение в едва пробудившемся сознании. Его минутная с драгоценным отливом кома вот уже на протяжении пары недель. — Капучино с молочно-коричной пенкой, латте без кофеина с ванильным сиропом и сандвич с тунцом средней теплоты с собой в пакет для образцового студента-педанта? — улыбается Чанёль на выдохе, а внутри чертово цунами из неуверенности, страха и совершенно подросткового волнения, потому что он, приятно удивленный, улыбается ответно, и в свете налившегося солнца в его глазах — чернильных омутах — отражаются ослепительные блики мальчишеского задора. — А я успел отвыкнуть от корейского врожденного порядка, — отзывается тот медово — дрожью по покатой спине Чанёля; его голос низкий и обволакивающий — словно мягкая терпкость латте, зерна для которого перемалываются в порошок в паре сантиметров от ослабшей руки. — Лондонский бардак порядком выбивает из колеи. — Паршивый Starbucks портит всю репутацию кофе, — усмехается Чанёль, лично наливая в бумажный стакан первую готовую порцию, — Ты живешь в Англии? — Проходил годовую стажировку после выпуска из университета, — он — совершенный мальчишка, чьи карманы оттопырены пачкой сигарет и неутихающим смартфоном, на который не обращает никакого внимания; у него в волосах ветер гуляет, путая мысли шальные — беспечные совершенно: повести шеей пластичнее, пальцами губы очертить медленно, — И порядком присосался к местному намеку на эспрессо, что чуть не свел меня в могилу. — Какое прозаичное объяснение отсутствию кофеина, — Чанёль видит, каким притворным негодованием пылают удивительные глаза напротив, черт возьми. Он очарователен в своем чуть наглом ощущении некого превосходства. Он волнует давно замерзшую в сколе кровь; и пара капель по спине вязко течет. Он — выбившийся из-под контроля, возомнивший себя кем-то с обложки GQ или Forbes. И наплевать, что его галстук завязан узлом, под силу лишь исключительным специалистам; плевать, что на его часах три циферблата со временем Сеула, Токио и Лондона; плевать, что он трижды приходил по утрам со свежим выпуском политического обзора. Он — идеальный показатель той давно утерянной в Чанёле легкости, — Получается, я лично беру на себя ответственность за ремонт твоей сердечной мышцы. — Премного благодарен, — совершенно искренне смеется он, принимая первый стакан, — Ты не похож на обычного бариста. Участвуешь в какой-то социальной акции? — И что же меня выдало? — Чанёль отворачивается за взбитыми сливками — секундная, важная пауза, чтобы спиной ощущая изучающий взгляд, постараться взять себя в руки и не растерять остатки достоинства. — Слишком прямая осанка для вечного корпения над прилавком, слишком гладкая кожа для работы с кипятком, — Чанёль улыбается, посыпая сладкую вершинку корицей, — Ну ладно-ладно, одни твои брюки стоят годовой зарплаты в этом месте, — и Чанёль весело смеется, перебарщивая с приправой. — Ты слишком низко оцениваешь это заведение, приятель, — Чанёль ставит перед ним второй стакан и протягивает теплую упаковку с заказанным сандвичем, — Критик или конкурент? — Последователь либерализма, если быть точнее, — и он мгновенно сереет, когда с этими словами передавая ему деньги, чувствует легкую дрожь в чужой руке. — И нет, я не чокнутый и не состою в секте. — Вся политика в принципе одна большая секта, — мелочь камнем падает в раскрытую ладонь — отражение невозможности подавить сталь в голосе. — Звучишь так, словно не понаслышке знаешь об этом, — он прячет руку в карман, и Чанёль улавливает трение ткани — словно попытка очистить руку. — Слегка, — Чанёль как-то леденеет разом, а ухватиться не за что — каменная столешница сливается с его кожей. — Слишком, — кивает он кротко и меркнет следом — разворачивается вполоборота, словно решаясь на что-то, но Чанёль решает его дилемму. — Могу я узнать твое имя? — у него выпавшая в порыве прядка на лицо опускается, и Чанёль чертовски хочет коснуться этого мягкого золота, заправить за гладкое ушко. Он смотрит на него с нескрываемым интересом и каплей благодарности что ли. — Бён Бэкхён, — и протягивает руку. — Пак Чанёль, — и он удивлен, что при прямом контакте рыщущих глаз, Бэкхён не убирает руку — лишь увереннее тянется к чуть сжавшейся ладони; его пальцы теплые, сухие и твердые. Мысль о том, какие глубокие синяки он бы оставлял на бедрах, стоя на коленях, рождается мгновенно и не угасает вовсе. — У тебя довольно интересный акцент, — ощущение давно забытой мягкости мужской кожи подушечки чертовски колет; Чанёль прячет руку под прилавок и потирает пальцем о палец — теплеет. — Пусан и Лондон — несовместимые параллели, — весело смеется Бэкхён — на его тонкой шее набухают вены; воротник рубашки топорщится, обнажая бледную кожу — манит; Чанёль тазом вжимается в ледяной камень прилавка — в лисьих глазах напротив так много игры против правил и жажды победы, что узлом связывает низ живота и заставляет вспоминать каково это — хотеть мужчину. Хотеть близости под кожей — взорванные нервы. Бэкхён поправляет лямку кожаного рюкзака и забирает свой заказ — Чанёль заворожено смотрит, как наливаются кровью его изящные пальцы, а пряные кофейные запахи переплетаются с его собственным — мягким, словно молочным, чуть терпким из-за легких сигарет и каплю вязким — обволакивающим парфюмом с нотками цитруса и чайного дерева. И эти нити превратить бы в единый вкус, а затем слизать с размякшей в томительных ласках кожи. — Солнце и море — неудивительно... — «что ты ослепляешь» обратно в глотку тошнотворным комом — нельзя, рано. — Знаешь, Пусан для меня особенный, — и Чанёль понимает, что взгляд отвести от него просто не может — не получается, невозможно, баста. Мальчишечье лицо — отражение лучезарного солнца; его и смелая, и застенчивая, и удивительно провокационная улыбка — надежда на то, что в этом мире еще не все потеряно. — Я люблю и одновременно не люблю скорость, Пак Чанёль, — он напоследок ласкает замершего Чанёля по застывшему в удивленной гримасе лицу, — Спасибо за отменный кофе. Чанёль не может не улыбнуться в ответ, провожая стремительно удаляющуюся спину.
