truth covered in security (but i can't let you smother me)

— А ты не думал, что твоя кофейня просто ему по пути? — Ифань притормаживает в средине небольшого затора и тянется к еще запечатанной пачке сигарет; Чанёль вытягивается на пассажирском сидении и делает шумный глоток из банки с бесцветной газировкой. Пузыри взрываются в ноющей голове миллиметровой бомбой, отрезая последние нити здравого дневного суждения. — Безусловно, — вытягивает звуки трубой, искажая идеальные дымные кольца из губ друга, — Именно поэтому он приходит именно в ту минуту, когда я выхожу проверять персонал. Ифань усмехается в приоткрытое окно; пробка плодится, чернеет и вскипает нарывами. Чанёль смотрит на застывший навигатор, с опаской переводит взгляд на часы — опаздывает минимум на полчаса. Опаздывает за сыном в ясли, где тот в который раз останется совсем один. У него перед замыленными глазами детское разочарованное «снова»; и полные луны во взгляде застилают очерненные непониманием тучи. Чанёль стягивает пальто у шеи, отгораживая себя от воспоминаний о темной опустевшей комнате и холодной руке воспитателя, что караулила с ним у окна в ожидании его крайне занятой даже не матери — гувернантки, что была раздражена неимоверно, заталкивая его в машину после полуночи. — Тебе ведь не безразличен он, да? — Ифань его вырывает из кольца осуждений в собственной беспечности, заставляя вспоминать о томительной безмятежности хитрых глаз. Ифань видит, каким непривычно ярким румянцем наливаются впалые щеки. — Когда у тебя в последний раз был секс? — в салоне стойкий запах тяжелого курева на двоих, в парах которого Чанёлю становится на удивление спокойно; жар опаляет уставшее лицо, спускаясь языками вниз по телу. Ифань результатом более чем доволен. — На дне рождения Шивона, — сбрасывает пепел в окно Чанёль, усмешкой опаляя воздух; он мальчишку в тот вечер, особо не церемонясь, поймал в холле и, припечатав к резной стене одной из спален, трахнул у античной статуи, — Видел, кстати, недавно в ленте, что он развелся из-за секс-скандала и был отстранен от работы в Парламенте. Ну почему меня вечно тянет на партийных воротничков? — И все же запал, — глумливо усмехается Ифань и давит на педаль, сантиметр за сантиметром выбираясь из пробки. — Что? Да нет же... — Чанёль резко отмахивается, ловя в зеркале очередную кривую усмешку друга; на спидометре около восьмидесяти, а, значит, все не так уж плохо, — К тому же я не знаю, гей ли он вообще. А вдруг он женат, у него трое детей и дом с палисадником? — Мы ведь говорим о новоиспеченном политике, а, Ёлли? — Ифань ловит слишком много кайфа от издевок над лучшим другом; Чанёль готовится к реваншу, целясь в коленку, — Тебе ли не знать, что, несмотря на свой якобы уважаемый статус, на деле все они аморальные извращенцы. Так что дерзай, хотя бы попробуй сделать первый шаг. Как его хоть зовут? — Бён Бэкхён, — ответ в следующую долю секунды веселит Ифаня неимоверно; за своим левым сарказмом он скрывает искреннюю радость за обретенное Чанёлем совершенно замечательное волнение, что бередит давно затвердевшую грудную клетку, — Мне не нравится твое лицо. Вы знакомы? — Ну, обрадует ли тебя тот факт, что он не политик? Помнишь, в пресс-центре команды работает Ким Тэён? Такая курносая и с дикими узорами на ногтях? Пару лет назад, когда она еще была студенткой, она пыталась склеить его с последующей перспективой, но он красиво отшил ее и уехал работать. Удивительно, — Ифань швырнул окурок за стекло и надавил на газ, следуя за навигатором, — Я думал, он женится на таком же миленьком мальчике и пустит корни в свободной Европе. Господи, Ёлли, ну почему тебе вечно хочется трахаться с проблемными людьми? Не мог найти себе какого-нибудь пассивного женатика, а не приближенного к конкурентам твоего отца? Превратности его сквозной судьбы поражают масштабами; бежал, отнекивался, прятался, но едва лишь позволил себе открыться и вновь напоролся на заточенную иглу, чье острие рано или поздно пробьет его обстоятельствами в лице вездесущего отца, безликой семьи и чертового груза солидарности общему делу. К черту все это. — Знаешь, его волосы восхитительного цвета, — улыбается Чанёль, когда они въезжают во двор и паркуются возле здания сада, — Золотые. Ифань смеется в голос, осветляя темную улицу своим самым искренним за последние месяцы смехом; Чанёль смущенно прикрывает глаза и пихает его в плечо, направляясь к дверями. — Папа! — едва зайдя за порог здания, Чанёль видит, как вскрикивает Минсок, отрываясь от своего воспитателя. Его счастливая улыбка и успокоение в огромных чистых глазах дают Чанёлю право на второй шанс; он целует его в щеку и велит поскорее одеваться, приветствуя кивком дежурного воспитателя. А когда Минсок путается в своей куртке и падает на попу в попытке справиться с непослушными рукавами, Ифань на ухо ему шепчет: — Кажется, кому-то не помешает мамочка. Чанёль спрашивает у неба, за что Господь послал ему такого друга. Его хотелось; разложить на камне столешницы, слизать с поджатых губ осевшую пену, взбитую не его руками и пить, пить, пить. Но. — Вали отсюда, Кайе, — Чанёль рвет на мелкие клоки пустой чек и указывает на дверь, — Вали по-хорошему, или я нарушу слово и запрошу экспертизу. И тогда в лучшем случае чеки выписывать мне будешь ты. — Вы со всеми клиентами ведете себя насколько неотесанно и по-хамски, господин Пак? — ухмыляется репортер, нарочито шумно задевая плечом Бэкхёна, который не спеша потягивает свой кофе на соседнем стуле. — Только с моральными уродами, подобными тебе. Перед глазами чернилами на глянце вспыхнула та статья об истинных причинах аварии; о том, что Кёнсу — жертва материнского затворничества под золотым замком; что детский вой, застывший в ушах, медленно сводил ее с ума, нашептывая тихо-тихо о необходимом успокоении — мелком, белом, без рецепта. О пришедшей на смену девичьей безмятежности женской затхлой безысходной рутине, от которой в ту злополучную ночь по зову раздавленного в стакане с мартини порошка она неслась за сто пятьдесят по размытым дорогам. Но Чанёль, ослепленный эгоистичной пустой жалостью к потерянному инфантильному равновесию, в те дни не ввязывался, пропускал, прятался — не удосужился предоставить прессе доказательства чистоты своей жены. Черт подери, она кормила Минсока грудью, не по часам — точно по минутам, отсчитывая каждую секунду, что была так важна для здоровья их маленького сына. Она отказалась от анестезии во время родов и терпела бесконечность в полтора дня с единственной мыслью, что лекарства могут навредить маленькому; она справлялась со страшными головными болями без проверенных таблеток, обходясь бесполезными народными средствами. Быть может, Кёнсу и принадлежала очерненному внешней грязью светскому обществу, но одной ногой она всегда выходила за его очертания. Неожиданно Кайе расплывается в довольной ухмылке, что дробью пробивает затылок Бэкхёна, заставляя того оторваться от книги, которую он неотрывно читал все это время. Чанёль успел разобрать пару строк о кольце всевластия и порабощении мира; и после улыбка не сходила с его лица ровно до того мгновения, когда в дверях не появилась эта сволочь. — Неужели Бён Бэкхён? Собственной персоной? — его змеиные посмеивания отражаются кругами в кружке с остывшим кофе, в которой Бэкхён глушит возможные ответы на будущие вопросы, — Как Англия? Семейные капиталы под радужными замками? — Мне позвать охрану? — и Бэкхён благодарную улыбкой прячет в кружке — глаза сияют. — Ты не боишься, что я возьмусь за твоего братца? — последняя попытка Кайе ничтожно жалкая, вероятно, основанная на братских объятиях, что были напечатаны в репортаже с последнего дня рождения Шивона. — Вперед. Я с удовольствием посмотрю, как его адвокаты размажут твои кишки по асфальту перед зданием суда. Чанёль своей ухмылкой выбивает позвонки на покатой спине, что скрывается вихрем за дверью; Чанёль разворачивается к Бэкхёну — пальцы того бешено стучат по смартфону, неожиданно заострившийся взгляд пестрит глаголами и восклицательными знаками; Чанёль отступает. — Постой-ка, — усмехается за стойкой Сучжон, стреляя своими подведенными хитрыми глазами поочередно то в Бэкхёна, то в Чанёля, — Я думала, ты обхаживаешь того светленького ассистента нашего нового демократа Хакёна. — Я решил, что не могу рисковать своим здоровьем ради какой-то левой задницы, — ухмыльнулся Чанёль, промывая заварочный чайник, — Узнал тут на днях, что его трахает чуть ли не половина парламента. — Довольно милое оправдание для того, кто конкретно запал, — и Сучжон ловко уворачивается от толчка в бок. — Мне просто нужен хороший секс, — Чанёль засыпает зерна в сток и включает кофе-машину, через плечо поглядывая на Бэкхёна, чье лицо секунда за секундой светлеет; мускулы на острых скулах смягчаются. — Ну да, задница у него ничего, — Сучжон поднимает большой палец вверх, а Чанёль едва не замахивается на нее пакетом с молоком и в порыве притворного гнева не видит, как весело улыбается Бэкхён; теплеет озябшая под кондиционером спина. Чанёль опускает перед ним ванильный гранде латте, что тот всегда забирает с собой по четвергам; Бэкхён вздрагивает кротко, отрывается от упоительного текста и улыбается растерянно. — За счет заведения, — опережает вопрос Чанёль и ловит в широко распахнутых глазах напротив сводящее с ума, чуткое смущение — покалывает ладони, и хочется отчаянно краснеть, совсем как в юности протягивать букет тюльпанов весенних, радугой раскрашенных и целовать горящие чуть припухшие щеки. Смартфон в чужих пальцах разражается трелью; Бэкхён виновато поджимает губы и отворачивается, принимая звонок. — Самое время пригласить его, — Сучжон взглядом смеется над этой совершенно мальчишеской влюбленностью, что над Чанёлем — лучи солнца, уничтожающие напрочь его личное грозовое облако, в грязных парах которого лучшее убежище. — С ума сошла? — усмехается Чанёль, не спуская глаз с тени беспокойства, что затесалась меж четких, резких слов, исполосовавших тонкие губы, — Почему все уверены, что он гей? — Знаешь, среди политологов на моем потоке, он — настоящая звезда. О его жизни ходит побольше слухов, чем об айдолах. Так вот, недавно мне девочки рассказали, что перед тем как уехать заграницу, он отшил первую красавицу Ким Тэён. А таким девушкам как она никогда не отказывают, если ты понимаешь, о чем я. — Чон Сучжон, ты еще слишком молода, чтобы копаться в чужом грязном белье, — Чанёль наслаждается ее зардевшимся бледным лицом и стыдливо рыскающими по стенам глазам, — Что если сестра узнает? — А ты думаешь, благодаря кому я в курсе всех делишек старших? Эмбер была ее сокурсницей, — Сучжон разом в лице меняется, победно подмигивает и хрустит свежеиспеченным печеньем. — Спелись значит, — повержено смеется Чанёль, краем глаза замечая, что разговор подходит к концу: сгорбленная спина, сбитая на лбу челка и жадно выпирающий кадык — опустошенная чашка с холодным кофе. — Однажды ты скажешь нам спасибо, — Сучжон мажет по его губам шоколадом на ломтике печенья, сперва не замечая, опустевший заветный стол, — Ой... — Прошу прощения, что прервал вас, — у Бэкхёна синими пальцами обвит еще теплый стакан с кофе, а во второй ладони сжаты несколько купюр, — Я все же хотел бы расплатиться за кофе. Он как всегда вышел отменным. Доброе утро, Сучжон. — Бэкхён-оппа... — улыбается в ответ девушка совершенно безобразно; малолетняя сучка, — Я очень рада, что вы вернулись домой. — Мы с Тэхёном планировали немного попутешествовать по Англии после его выпускных экзаменов, но ему неожиданно подвернулась работа, и пришлось вернуться. — Тэхён? — Чанёля колет заостренной иглой прямиком в грудь и, кажется, будто пробитые легкие наполняет углекислый газ уже забытой ревности; хочется отхаркнуть на кеды Сучжон, которая какого-то черта не предупредила его. — Мой младший брат, — у Бэкхёна уголки губ вздрагивают полумесяцами, а в глазах загораются огоньки яркие, — Он изучал актерское мастерство по обмену, пока я стажировался. — Послушайте, Чанёль, Бэкхён... — неожиданно встревает Сучжон, жуя уже пятое по счету печенье, — Завтра у Генри будет небольшая презентация его нового шоу. Приходите! Эмбер будет рада видеть вас обоих. — Делать мне нечего, как тратить свой мирный вечер на петушиные айдольские бои, — Чанёль не успевает увернуться от полотенца, хлестнувшего по макушке; Бэкхён смеется, прикрывая рот своими тонкими пальцами, от изящества которых оторваться изголодавшемуся взгляду едва ли возможно. — Теперь я знаю, какое определение дать профессии моего брата, — усмехается Бэкхён, и, черт возьми, в эту секунду он невероятно красив: разбитая укладка медовыми прядями спадает на бледное, лучами солнца не тронутое лицо, от лишних глаз исключительная фарфоровая огранка скрыта; казалось, коснись подушечками пальцем — разобьешь, и треск отразится на самом сердце. — Прости, я не хотел обидеть, — Чанёль защищается приподнятыми руками, а взгляд скользит по закушенной губе, что единственный заслон от веселого хохота, который так разнится с этим чопорным, слегка искусственным в своей абсолютно бестолковой фальши внешнего контроля. — А если я скажу, что завтра будут выступать SNSD? — заговорщически тянет Сучжон, заламывая пальцы, а Чанёлю будто снова лет двадцать, и он представляет Тиффани в роли главной героини «Основного инстинкта»; вот только Чанёлю скоро двадцать семь, у него маленький сын, требующий ежесекундного внимания, и обязательства, что прозрачны для его окружения ближайшего, но его грудь засечками кровоточит. — Маленькая стерва. — Адрес вышлю по почте вам обоим. И оденьтесь поприличнее. Смартфон Бэкхёна снова вибрирует; беглый взгляд по экрану — сброшенный вызов. Переминаясь с ноги на ногу, он закидывает рюкзак себе на спину и делает глоток, на дверь поглядывая. На тротуаре останавливается вишневый джип. — Мне пора идти, — извиняется, склоняет голову и смущенно улыбается, подбирая слова, — Я был бы рад увидеть тебя завтра. И, не дождавшись ответа, в несколько шагов выходит за стеклянные двери и прыгает в машину, что моментально подрывается с места. Чанёль мечется между «за» и «против»; ему кажется завтрашний день чертовски важным — ему хочется того тепла, что он лишь рядом с Бэкхёном ощущает под кожей; ему хочется увидеть его, слегка тронутого шальным привкусом алкоголя, смеющегося какой-нибудь глупой штуке, и чтобы улыбкой его быть раскрашенным; чтобы держаться рядом, не смея без немого разрешения коснуться кожи, чтобы дышать им, его парфюмом, его внутренней свободой. Хочется захотеть стать на него похожим. Но. Но... — Не благодари, — Сучжон успокаивается, усмиряет остроту желания поддеть друга, едва заметив его нешуточное смятение, — И за Минсока не переживай. Я попрошу посидеть с ним свою сокурсницу Сыльги. Она подрабатывает няней. Чанёль благодарно кивает ей, чувствуя себя чертовски изнеможденным этой дурацкой любовью, что витает в застывшем воздухе. Горечь кофейных зерен не спасает больше. Галстук чертовски давит; Чанёль кожей чувствует, как алеют отметины, словно тугой узел — наточенная проволока; и улыбается своей глупости. Ему хочется смеяться в голос; софиты слепят отвыкшие от лишнего внимания глаза, каждый устремленный в его сторону взгляд — неподдельный липкий интерес и немое удивление переменам, что пусть и изрезали на рваные куски внутренности, но так и не тронули лицо, оставив былую остроту стати и благородство в матовом взгляде. Ладонь седьмым чудом не дрогнула, когда изящные пальцы сомкнулись на хрустальной ножке бокала; Бэкхён протягивает ему вино; Бэкхён удивительный сегодня: осиная талия подчеркнутая очертаниями грубой ткани иссиня-черной рубашки, что заправлена в потертые джинсы, едва держащиеся на тазовых косточках. Бэкхён в чуть приспущенной улыбке даже не пытается скрыть наслаждения от собственной оценки в глазах Чанёля; румянец на щеках алеет его желанием раскрыться напрочь. — Белое японское, — и Бэкхён делает глубокий глоток; тонкие губы наливаются рубиновой краской, и, черт подери, хочется слизать эту сладость, — На свой страх и риск. Думаю, тебе понравится. С сухой глотки мгновенно опадают шипы; Чанёль чувствует прохладную жидкость, что обволакивает его заточенный временем затворничества стержень, переплетение виноградных и сливовых нот — ему тепло. Мгновенно поддается сознание сбитое, и забитая в каменное отрицание, едва уловимая свобода находит свой выход, отражаясь ослепительным бликом в глазах, что еще несколько минут назад казались пустотой — дырами собственноручно выколотыми. Но. — Теперь моя очередь благодарить тебя, — Чанёль не может отказать себе в удовольствии стать причиной легкой тени смущения, что меняет оттенок на чуть припудренных щеках; Бэкхён смеется несмело и жестом приглашает его подальше от глянцевого шума и яда сплетен. Они сбегают за несколько минут до старта презентации и не остаются на коктейль после; они посылают вездесущих репортеров нахуй и не дают им лишнего повода потешить самолюбие — на случайно пойманном такси несутся на окраину Сеула. Чанёль не скрывает откровенного волнения, когда Бэкхён кладет ему на талию свою теплую руку и шепчет, что компания его сумасбродных друзей — достойная плата за лучший в мире глинтвейн. Новые люди в жизни Чанёля — тошнотворный глоток чужого свежего воздуха: еще нескрываемой веры в лучшую жизнь, еще не затоптанных амбиций, еще не похороненных желаний изменить мир. Они сидят в самом дальнем углу; острые эмоции, громкие восклицания, удивительная живая мимика не тронутых реальностью лиц в парах раскуренного кальяна — и д е а л ь н о красит любого, кроме Чанёля. — Ким Намджун, — взглядом Бэкхён приветствует всклокоченного молодого человека, в чьих огромных глазах застыла легкая насмешка над только что поверженным оппонентом; стекла квадратных очков придают ему лаконичную вседозволенность, осанка — гитарная струна, громче любых слов указывает на лидерское начало; легкое касание к изящной ладони сидящей рядом блондинки — едва уловимое придыхание трепета, что словно шелковый лоскут на зачерствевшем собственноручно выскобленными убеждениями сердце, — Его невеста Бэ Чжухён. Далее Ким Сокджин, Сон Сынхван и Мин Юнги. Ребята, а это Чанёль... Чанёль чуть склонил голову в знак приветствия, изучая каждого — взгляды варьировались от искреннего интереса до под пленкой напускного дружелюбия и скрытой оценки. — Очень рад наконец познакомиться с тобой, Чанёль, — протягивает руку Сокджин, и Чанёль замечает на раскрытой сухой ладони мелкие зачески от шариковой ручки, — Бэкхён часто упоминал о тебе. Закажешь что-нибудь? Краем глаза Чанёль замечает провальную попытку Бэкхёна в ответной усмешке Юнги скрыть свое смущение, что словно алым соком по щекам снова и снова. Тем временем Сокджин подзывает официанта. — Чивас со льдом и лайм... — Чанёль замечает растерянный взгляд, застывшую над блокнотом руку, увитую узорами татуировок; Чанёль мимолетно оглядывается по сторонам — грубое дерево столов, потертые клетчатые клеенки, на стенах в пластиковых рамах фотографии Майкла Джексона, Боно и Мадонны, из колонок — последний альбом Queen, в атмосфере — привкус давно забытой беззаботной молодости, полета шальной мысли, а еще разбивающихся о язык капель приторной колы. Чанёлю не место среди свободных. — А, впрочем, мартини и ананасовый сок. — Вот это уже больше похоже на правду, — ухмыляется Юнги, и в глазах его сверкнула едва ли притворная усмешка. — Юнги-я! — восклицает Сынхван слегка пораженно, от ее кулака в плечо Юнги смаргивает спесь, и улыбка на его губах слегка теплеет. — Черт, чувак, я к тому, что у нашего радужного Бэкхённи более «утонченный вкус», и я был слегка удивлен твоему выбору. — То есть, если я правильно тебя понял, то все геи предпочитают бабл-ти эспрессо? Чанёль готов поставить этого ублюдка на место, но одобрительный, чуть приглушенный общий смех за столом — красный свет; и тогда Чанёль накрывает руку Бэкхёна под скатертью и подмигивает ему, чертовски напряженному и слегка потерянному. — Ну ладно, не кипятись. Считай, что проверку на вшивость ты прошел, — и Юнги салютует своим полупустым бокалом под звонкий восклик веселой компании. — Один — ноль, Пак Чанёль... — тем временем шепчет Бэкхён, поглаживая его твердые пальцы — внутренний кулак распадается; обволакивающий голос заставляет откинуться на спинку слегка продавленного дивана. А принесенный мартини кажется детской родниковой водой. Чанёлю хочется выть в голос от банального осознания невозможности поддержать вполне обычный разговор; где-то на втором часу вместе с новым раскуренным кальяном и тарелкой свежих фруктов тема плавно перетекает на обмен музыкальными предпочтениями и критикой чужого вкуса с последующей дискуссией о влиянии американской безвкусицы на классический корейский стиль. Чанёль тупит взгляд и пытается вспомнить, что за последнюю неделю слушал он — утренние шестичасовые новости и сборник колыбельных перед сном. Список в два пункта — печальная реальность с четким осознанием той действительности, в которой бесконечные потерянные минуты на одной волне с сидящими вокруг перестали быть желанными; превратились в бесполезную пустоту. Когда, черт возьми, в корне сменились ориентиры. И почему он упустил эту важнейшую перемену, чтобы сейчас расплачиваться своей внешней (ли) нестабильностью, что отражена абсолютным разочарованием в глазах важных для его нового забытия людей. Бэкхён чувствует его, с отчаянием принимает ментальное падение вслед за стальной цепью, что выжимает кровь из месива потаенной за семью замками боли, смятения, страха — и деланному спокойствию на удивительно красивом лице не скрыть мучительных метаний вне. — Черт возьми... — неожиданно восклицает Юнги и, швырнув телефон на стол, устремляет свои лисьи глаза на Чанёля, — Я вспомнил тебя. Ты же Пак Чанёль, верно? Чанёль леденеет; тщетные попытки отгородится от своего грязного, утопичного бремени хотя бы на несколько жалких часов — пустая трата времени. Он — вечный заложник своей фамилии, статуса, прошлого. И нет еще признанной величины выкупа, что может очистить его ломаную линию жизни. — Верно. — Ты бывший гонщик Сан Янг. Ты ушел из команды после смерти своей жены, но уже два года официально не разрываешь контракт, потому что.. — Да, у меня банально нет возможности участвовать в зарубежных Гран-при из-за воспитания сына, — Чанёль сипит — игла по стеклу; и дробленые осколки застревают где-то в высушенной правдой с чужих, растянутых в победной ухмылке губ глотке. Повисает тишина — давящая, вязкая, всепоглощающая; Чанёлю кажется, что стены зала разом сузились, и необходимый кислород медленными толчками покидает прохладное помещение; а сам он мечется от тянущей боли в висках — замедленного действия взрывчатка его внутричерепного давления. Желание разойтись на кровавые атомы колоссально. — Но, в любом случае, в команде, судя по последним новостям, все в полном порядке, так что, полагаю, ты особо не переживаешь. Нет повода, — ставит жирную точку Юнги; ее чернила затекают Чанёлю в ноздри, заставляя где-то на размытых гранях утекающего адекватного сознания с наслаждением собственной ничтожностью захлебываться. — Юнги, пойдем покурим? — Бэкхён смотрит косо, пытаясь скрыть обжигающий стыд за упавшей на глаза челкой. Юнги без вопросов поднимается со своего стула и размеренным, издевательски прямым шагом направляется к выходу; остальные парни следуют за ним, словно предчувствуя зарождающуюся перепалку между теми, обозначение которым лишь одно — «недо»: друзья, любовники, коллеги. Там, где у Юнги чувства, скользящие на масле, разлитом собственной природной гордостью, с годами превратившейся в презрение и надменность — у Бэкхёна легкое пренебрежение к фальшивому превосходству и тяга к поиску родственной души. Чанёль скользит подушечками пальцев по ледяной ладони, чтобы перехватить виноватую полуулыбку в грустных глазах — кивает едва заметно, отпуская через последние силы. И провожает сутулю спину с немой благодарностью за необходимое и невероятно важное молчание — понимание. Когда Бэкхён скрывается за дверью, Чанёль поднимается следом, проигрывая жалкому желанию скрыться в уборной — запрятаться в угол и дать своему внутреннему шторму вольную — охладить вскипающую голову проточной водой; такой же пористой и грязной, как и сам он. Но. Телефон светится в кармане, вибрацией покалывая колено. — Слушаю, Сыльги-ши, — он устало трет переносицу, украдкой поглядывая на притихших девушек; те слишком делано отворачиваются в противоположную сторону, будто пытаясь завести разговор о какой-то бессмыслице, но Чанёль слишком отчетливо слышит застывшую между ними тишину — проводник их желания стать свидетелями чужой жизни. Чанёлю как-то становится разом плевать на то, что давно потеряло статус личного. — Отказывается засыпать? Сказка не помогла? Хорошо, тогда завари ему ромашковый чай и включи какой-нибудь сборник колыбельных. Ифань должен скоро вернуться, он вас рассчитает и отпустит. О сверхурочных не беспокойтесь, Ифань в курсе. И перезвоните мне, пожалуйста, когда Мин заснет. Чанёль сбрасывает звонок и ловит на себе пристальный взгляд аккуратно подведенных глаз; Чжухён изучает его осторожно, вкрадчиво — со сложенных в замок пальцев до поджатых сухих губ, что Чанёль сжевывает в кровь от какой-то отчаянной невозможности взять себя в руки. И ведь не то чтобы он шел сюда с желанием понравиться своей неопределенности — он всего лишь хотел попытаться быть с о б о й, но ему не предоставили ни единого шанса: с порога контрольный в голову; и со сквозным ледяная боль от осознания той простой реальности, что, быть может, его оболочка действительно прогнила. Незнакомые люди — лучшие судьи. — Чанёль, не хочу показаться невоспитанной, но не мог бы ты... пояснить ситуацию с твоей женой и ребенком, — она комкает салфетку во взмокших пальцах, словно в разорванных бумажных лоскутах пряча свое женское любопытное «я»; у Чанёля дефицита в общении с женщинами нет — он позволяет легким движением раскрыть обложку; его титульный лист — прерывистый, гибкий, мелкий и грязный почерк. — Слишком изощренный способ узнать о моей ориентации, — она слишком банальна и скучна; Чанёля всегда забавляло узколобие чужого мышления. — Да, я был женат. Да, я гей. А подробности моей личной жизни не должны касаться никого кроме меня. Чжухён неспешно кивает в ответ, выпрямляясь на стуле увереннее; она смотрит в глаза, и что-то сверкает в ее взгляде. Неподдельный интерес сменяется отголоском совершенно неясного волнения. — Безусловно. Вот только ты пришел сюда, чтобы познакомиться с близкими людьми человека, который тебе небезразличен. И, если ты считаешь, что мы не будем интересоваться твоим прошлым, то действительно ли ты так умен, каким тебя считает Бэкхён? Чанёль бы смутился скрытой оценке, если бы не был так совершенно отвратительно раздражен. — В который раз убеждаюсь, что гетеро слишком многое на себя берут. Не хочешь поделиться со мной своей интимной жизнью с Намджуном? Нет? Так не лезь, пожалуйста, со своими мнимыми подозрениями, за которыми скрыто банальное желание покопаться в чужом белье. Моя постель — только моя постель. И, если я здесь, значит, Бэкхёну найдется в ней место. А свои гребаные либеральные псевдо гуманные взгляды оставь для своего бабского журнальчика. — Заметь, я не оскорбляла тебя, — Чжухён пятится медленно, прикрывается такой любимом женским полом обидой на не существующее, пустое и честное, — И мне абсолютно плевать, кого ты трахаешь. Бэкхёну однажды сделали очень больно. И, если подобное с ним повторится, я не уверена, что он сможет это выдержать. Так что если берешь за него ответственность, пожалуйста, задумайся уже сейчас о последствиях. — Он взрослый мальчик, — парирует Чанёль, и сталь в его голос — оплеуха по румяной щеке; против правил бить девушку, но образно — пожалуйста, — И, если он не побоялся проявить ко мне интерес, значит, он знал, на что идет. — Да брось, Чанёль! — слишком высоко восклицает девушка, наливаясь совершенно искренней злобой, — Он был не меньше удивлен твоему прошлому, чем все мы. Всю осознанную жизнь он только и делал, что учился и сражался за свою моральную свободу. У него всегда были несколько другие интересы. И ты должен об этом знать. — Знаешь, за что я не люблю журналистов и политиков? Свой сопливый эгоцентризм вы преподносите под налетом любимых обществом стремлений к идеалам. Мой отец однажды сказал мне, что нет ничего важнее внешнего благополучия. Но, кажется, я непослушный сын, — и Чанёль осушает уже третий стакан мартини, но ни черта не хмелеет; легкое чувство вины перед Бэкхёном за собственное безразличие — лучшее лекарство против спасительного алкоголя. — Единственное, что я вижу — Бэкхёну ты не безразличен так же, как и он тебе. Только достаточно ли физического влечения и в его, и в твоей ситуации? Каждое слово — удар под легкие, в которых слишком давно закончился кислород. Бить по пустоте — п р о т и в морали, только журналистам не ведомы ее основы. Чжухён ничего не понимает; да она в любом случае не захочет. А Чанёль давно перестал нуждаться в пустой жалости. Двери отворяются, и в спасительной улыбке Бэкхёна не страшно утонуть. Слегка захмелевшая компания плавно перетекает в зону караоке, и, задержавшись за столом, Чанёль оглядывается назад: объятия становятся теснее, касания плавнее; минуя ткань легкой блузы вниз по влажной коже, губами Намджун мажет по шее Чжухён, когда та тянется за пультом, выбирая что-то джазовое и абсолютно сбивающее с ног. Чанёль растворяет в раскаленном воздухе восторженное я уже придумал, что хочу спеть.. тебе слегка покрасневшего Бэкхёна и, не ощущая легкой хватки на рукаве своей рубашки, смотрит в сторону выхода. — Тебе пора? — в голосе сквозит сиплый испуг. Чанёль отвечает неуверенным кивком. — Я подвезу тебя, хорошо? Ты немного выпил. И, прежде чем Чанёль успевает возразить, прежде чем по рефлекторно выработанной привычке принимается глушить в себе разрывающее желание согласиться, а, главное, принять чужое внимание, Бэкхён решает за двоих: снимает с вешалки свое пальто и перекидывается на прощание парой слов с разомлевшими на диванах друзьями. Чанёль ограничивается взмахом руки и отворяет дверь, пропуская Бэкхёна вперед. Темно; Чанёль давно обрел в этой чернильной вязи свой потаенный комфорт; и, наконец, дышится полной грудью — в напускной матовой черноте гораздо легче скрыть свое смятение; гораздо легче деланно тянуть сутулую спину и подбирать каждое слово — душить свое же запрятанное в непозволительно длинных паузах; не видеть отражение фальшивого бездушия на светлом лице того, кто слишком искренен в своих эмоциях. — Почему ты без куртки? — кусая нижнюю губу, слегка приглушенно, а от того по-своему трогательно, что где-то в груди ледяной скол таит; и Чанёль улыбается... вот только совершенно безрадостно. — Я... не знаю? — бормочет он и прячет разрастающуюся улыбку в сгибе кулака, а кожа мгновенно теплеет — учащенное дыхание согревает; Бэкхён озадаченно ведет бровью и, не раздумывая, снимает свое пальто, чтобы в следующую секунду накинуть на дрожащие плечи. — Кажется, у меня ее нет. — Теперь есть, — Бэкхён улыбается в ответ, и в своем очаровательном смущении он — маленькая луна Чанёля; его лицо светится настоящим благоговением, и Чанёль чувствует, как разглаживаются морщины, что не видны никому, кроме него самого, — Я бы предложил тебе пройтись, но у тебя слишком синие губы, а у меня в машине есть печка и чай в термосе. — У меня просто нет сил тебе отказать, — Чанёль жмется к теплому кашемиру, вдыхает терпкий, медленно тлеющий аромат этих проклятых кофейных зерен, легких сигарет и чего-то едва ли уловимого: нотки горького утреннего шоколада, возможно, корица, что заводит затихшее сердце, или же чабрец — природное успокоение, в рецепт которого Чанёль никогда не верил. В салоне его сливового лифтбэка невероятно уютно; Чанёль замечает на зеркале мягкие игрушки Пороро и Кронга, на заднем сидении пустые фантики от шоколадок и рисовых пирожков на папках с пометками «сдать срочно» и небольшой плетеный блокнот на кодовом замке; и от этих таких личных и таких важных мелочей становится удивительно спокойно. Затекшие мышцы спины расслабляются в кожаном кресле, и чугунная голова сама собой опадает, а глаза, что за сегодняшний день перенесли слишком много глянца и мишуры, медленно слипаются; Чанёль сладко зевает под приглушенный, убаюкивающий шум мотора. Поясницу опаляет мягкое тепло, и он улыбается, принимая из озябших рук еще не остывший стакан с ароматным, насыщенным чаем. Чанёль собирается отблагодарить Бэкхёна, которой выполнил свое маленькое обещание, и теперь улыбается просто невозможно, пристегивая сначала его, затем — себя. Но. Колено вновь бьет вибрацией; Чанёль давится своей попыткой привести расшатанное в подобие нормы. Временно — бесполезно. Снова. — Сыльги-шии? — слух режет вдоль ее нервный, сырой всхлип, заставляя в одно мгновение выпрямиться в кресле, — Ифань еще не вернулся? Я понял. В течение получаса буду дома. Перестаньте плакать и не отходите от него, пожалуйста. — В чем дело? — Бэкхён обеспокоенно смотрит в глаза; Чанёль мечется между своей правдой и очередной излюбленной отговоркой; между настоящим своим, между личным, которое отвергал каждый, кому он пытался, так часто пытался открыться и глянцевой обложкой, от которой он бежал, бежал, что есть мочи, с того самого момента, когда осознал всю суть той жизни, что была написана за него, до него. — Чанёль, что-то случилось? — Звонила няня моего... сына, — Чанёль следит за реакцией; но ничего кроме немого ожидания, ничего кроме топящих капель волнения, — Сказала, что он весь горит. Ты не мог бы... — Говори адрес. Бэкхён стучит пальцами по навигатору — сумасшедшая скорость. И мотор ревет в следующую секунду. Чанёль не осознает тех мгновений, когда машинально показывает Бэкхёну въезд на крытую парковку; когда выбирается из машины первым и, обогнув стальной багажник, отворяет водительскую дверь, помогая слегка опешившему парню выбраться следом; когда они, опережая неумолимо ускользающие секунды, бегут к лифту и делят на двоих душную растерянность и невыносимое ожидание в двадцать бесконечных этажей. Бэкхён не спрашивает ровным счетом н и ч е г о; не пытается узнать причину мелких жарких капель на лбу, аритмичного биения сердца, что рвет на клоки готовую взорваться грудь, сорванных в кровь заусенцев на поломанных ногтях; и Чанёль не знает, как отблагодарить его за немое — оглушительное, доверительное и просто необходимое — касанием теплой ладони к дрожью пробитой, огрубевшей на костяшках коже. Чанёль мгновенно вздрагивает и... переплетает их пальцы — чужая кровь струится по опустошенным венам — горячо, полно, важно. И в следующее мгновение створы открываются. — Не переживайте, Сыльги-щи. И спасибо вам, что не побоялись остаться с ним, — Чанёль пытается своей улыбкой уверить девушку, что ее вины в случившемся нет, но она лишь тихонько всхлипывает и прячет заплаканные глаза в коленках, пока натягивая свои кеды; Чанёль пропускает Бэкхёна в гостиную и, дождавшись пока девушка соберется, протягивает ей конверт и... банановое молочко. Сыльги улыбается несмело, словно не имея на это права; и ее смущенное спасибо раскрашивает изнуренное бледным волнением лицо персиковым румянцем. Чанёль предлагает вызвать ей такси, но она тихонько отказывается и выбегает за дверь, прежде чем он успеет настоять на обратном. Они проходят по коридору и поднимаются на второй ярус; в детской на потолке, точно золотыми кистями раскрашенном, переливами теплые лучи играются, отбрасывая драгоценное свечение на детскую кроватку, где свернувшись калачиком, тихонько хныча, дрожит маленький Минсок и тяжело в ладоши-лодочки дышит. — Эй, приятель, — его голос разбивается в стекольному крошку, когда он проводит ладонью по влажному горячему лбу, — Где болит? В ответ Минсок задушено всхлипывает и пытается зарыться головой в подушку, отталкивая его холодную с улицы руку; Чанёлю ужасно видеть, что сыну больно; видеть, как сын страдает снова. — Чанёль, — тихий шелест за спиной; Бэкхён смотрит на него с нескрываемой заботой и, отпустив последний страх быть отвергнутым, опускает ладони на сутулые плечи — не чувствует выпущенных шипов, — Перестань паниковать и принеси градусник. Я побуду с ним. Чанёль ищет во взгляде липкую насмешку, быть может, ядовитую издевку над его единственной жизненной слабостью, что сейчас — олицетворение растерянности и неприкрытый, осязаемый страх, комом тошнотворным застреваеющий в горле; слова подобрать не получается вовсе — лишь полный сомнений кивок и шумные шаги в коридоре. Когда он возвращается в детскую — там темно и пусто; из-под двери в его спальню струится мягкий свет. Он отворяет дверь и замирает: Бэкхён стоит к нему спину и качает на руках задремавшего Минсока — маленькая лохматая головка покоится на плече, он что-то тихонько бормочет надутыми губами, но дышит легче, дышит спокойнее. — Мне показалось, что в его комнате прелый воздух, и я решил перенести его в свежее помещение. Прости за вольность, — несмело шепчет он, а Чанёль лишь с благодарной улыбкой кивает и сбивает в воздухе градусник. Когда третий раз за ночь прежде раскаленный градусник наконец замирает на отметке «37.5», и Чанёль вновь касается его лба — ладонь больше не полосуют горящие мокрые языки; и он уверен, что поминутное улучшение здоровья маленького — заслуга исключительно Бэкхёна, который ни на секунду не выпускал его из рук, и сейчас, когда на часах глубоко за полночь, он сидит на кровати Чанёля и играется с маленькими крепкими пальчиками, пока сам он поит сына из бутылочки чаем с цветочным медом. — Бэкхён-а... Чанёлю сложно, чертовски сложно благодарить кого-то, потому что в его жизни помощь всегда считалась олицетворением слабости; он вдруг вспоминает свою линию жизни за последние несколько лет: женитьба — погашение долгов, ребенок — общественный статус, смерть Кёнсу — уход из спорта, ресторан — вынужденный побег от виселицы, накинутой собственным прошлым. И вот сейчас, когда его вновь настигла жизнь в худшем своем проявлении, он, наконец, не один — ему позволяют на мгновение замереть, перевести застывший однажды дух; зажмуриться счётом до десяти. — Бэкхён-а, спасибо тебе, — произносит он, делая неуверенный вдох, — За сегодняшний день. Ты даже представить не можешь, как для меня... это важно, — он ставит опустошенную бутылочку на пол и внимательно смотрит на сына; тот прикрывает глаза и причмокивает в полудреме, подтягивая ножки к груди. — После смерти жены я так остро понял, что кроме меня он никому не нужен. Мне очень жаль, что я испортил тебе вечер с друзьями. То, что говорил Юнги... — Чанёль, — Бэкхён обрывает его касанием к плечу; и впервые от его прикосновения Чанёль не вздрагивает, — Мне абсолютно наплевать на то, что вычитал о тебе Юнги в сети. Если ты когда-нибудь захочешь рассказать о своем прошлом, не сомневайся, я приму только твою версию. Поверь, я знаю, как интернет может изуродовать жизнь, — усмехается он, и в этом смехе Чанёль чувствует собственной болью отравленный стон. — Он у тебя чудесный, — улыбка Бэкхёна теплеет, пока он поглаживает округлое бедрышко, обтянутое чистой байковой пижамой, которую получасом ранее они вдвоем сквозь протестующий плач натягивали на извивающегося в горячке мальчика, — Я бы хотел с ним познакомиться. Если ты позволишь. Чанёль сглатывает; ему кажется, что застрявшее в горле стекло в следующую секунду вопьется в его убитые никотиновым туманом легкие, и он захлебнется собственной ничтожностью — осознанием ненавистной все прошедшие годы жалости к самому себе. — Ты ведь понимаешь, что только что перешагнул Рубикон? Мягкая ладонь ложится на забитое каменное плечо, и Чанёль беспомощно прикрывает глаза; понимание того, что теперь он просто не сможет опустить этого чистого, еще не запятнавшего свою едва начавшуюся жизнь мальчишку, становится его самой ядовитой правдой — тошнотворным кошмаром, что где-то там, на жгутами увитом сердце — абсолютно больная тайна помешанного на своем ментальном одиночестве мужчины. — Знаешь, мне безумно хочется поцеловать тебя сейчас, — грубая кожа подушечек пальцев царапает аккуратную ладонь; Чанёль переплетает их пальцы — закрывает замок (неожиданно у него появляется маленькая мечта отыскать потерянный ключ и скинуть его в бурный весенний поток — приручить однажды и навсегда); рубиновые губы искусны до кровавых засечек, и Бэкхён в совершенно поразительном смущении посасывает нижнюю, пряча полный покорности взгляд. — Но я впервые в жизни не хочу торопиться. Ты заслуживаешь лучшего отношения, — эти слова заставляют Бэкхёна кротко вздрогнуть и непроизвольно придвинуться ближе — глаза в глаза и несколько жалких, но чертовских важных сантиметров между замершими в напряженном ожидании телами, — И поэтому я хочу пригласить тебя на самое традиционное и, возможно, самое скучное в твоей жизни свидание. Что скажешь? Чанёль устало замирает, а Бэкхён с улыбкой поглаживает его руку и часто-часто кивает, едва уловимым привкусом уверенности всепоглощающую пустоту Чанёля наполняя. — Да, — вот так просто Бён Бэкхён выпивает Чанёля до дна, — Я скажу тебе «да». А в следующую секунду он сладко и широко зевает, сперва не успев прикрыть рот своей изящной ладонью; Чанёль с улыбкой переводит взгляд на Минсока. Тот давно зарылся головой в одеяло, и оттуда слышаться приглушенные и ровные выдохи — маленький глубоко и спокойно спит. — Я постелю тебе в гостиной, идет? — Чанёль расправляет под Минсоком одеяло и аккуратно накрывает завертевшееся тельце; Бэкхён приглаживает лохматую макушку и успокаивает часто вздымающуюся грудку одним лишь касанием — невесомым пером, и кажется, Чанёль склеивает себя в эту же секунду. В его найденных на дне шкафа домашних штанах и баскетбольной футболке Бэкхён совершенно трогательно растворяется и напросто тонет; в эти минуты он выглядит невероятно нежно. Его хочется сгрести в охапку и не отпускать всю оставшуюся жизнь. Он ставит перед ним на стол стакан воды и замирает в дверях, тщетно пытаясь подобрать последние на сегодня слова. — Чанёль, я точно не стесняю тебя? Я мог вызвать такси, а завтра забрать машину... — Чанёль вспоминает, что у них почти закончился бензин, пока они, минуя каждую заправку, гнали до дома; он делает заметку завтра же вызвать необходимую службу. — Если утром ты неожиданно столкнешься с, вероятно, помятым и небритым парнем, то это тот самый загадочный Ифань — мой друг. А теперь спи спокойно, Бэкхён-а. И ни о чем не беспокойся. В спальне его ждет пыхтящий в своем захватывающем сне Минсок; он мгновенно подтягивает сына к своей груди — теплеет вновь. И, неумолимо засыпая, Чанёль хватается за последнюю мысль, что в последующем станет его личным якорем — эту безразмерную пустошь втроем они бы смогли превратить в настоящий дом; это потаенное место, что покоится под ребрами слева. Они бы разделили его на троих. Если бы только Бэкхён захотел.