Путешествие в никуда.

Джейсон вернулся домой насквозь промокшим. Дождь перестал быть фоном — он превратился в наказание. Сапоги хлюпали, куртка прилипала к плечам, волосы тяжело висели на лбу. Он даже не включил свет. Просто бросил ключи на полку и рухнул на диван, сжимая руками лицо. Комната встретила его тишиной. Но в голове — ревело. Всё, что произошло за последние двадцать минут, словно прокручивалось на повторе. Он видел, как она врезается в того парня. Видел, как тот ловит её. Держит. Касается. Как будто это было нормально. И потом… она на его руках. И уходит с ним. Не оборачиваясь. — Какого чёрта… — тихо прошептал Джейсон, сжав кулаки. Что это было? Злость? Нет. Это было больше. Что-то жгло под кожей, как лёд, зажатый в кулаке — холодно, но больно. Он резко встал и прошёлся по комнате туда-сюда. Слишком тесно. Слишком тихо. Слишком… одиноко. Почему это так больно? «Это просто Джессика. Моя подруга. Моя…» — Моя кто? — спросил он вслух. «Подруга», — мысленно повторил он. Но слово не звучало правильно. Как будто обувь, которая раньше идеально сидела, внезапно стала мала. Тесно. Неудобно. Он сел на край кровати и уставился в окно. Дождь медленно стекал по стеклу, как будто время тоже пыталось утечь — вместе с его иллюзиями. — Почему мне стало так хреново, когда я увидел её с ним?.. — шёпотом. Почти как исповедь. Не было ничего конкретного в его боли. Никаких слов. Только ощущение: как будто что-то его вдруг оказалось не его. Он вспомнил её лицо. Мокрые волосы, глаза — сбивчивые, испуганные, но в них… не было страха перед тем парнем. Напротив. Она была… в безопасности. Ревность? Он вздрогнул от этого слова. Оно не было ему знакомо. Оно никогда не требовалось. Он не влюблялся. Никогда. Ни в кого. Были девушки. Были флирты. Были тела. Но чувства? Он всегда смеялся над ними. Считал их слабостью. И вот теперь — он стоит перед ними, голый, незащищённый, неготовый. Он закрыл лицо руками. — Я… я что, правда?.. — вслух не договаривая. — Люблю? Это казалось невозможным. Глупым. Но каждый раз, когда он видел, как её глаза светятся, когда она говорит не с ним, а с ним — сердце будто проваливалось. Когда Томас прикасался к ней — по-настоящему, легко, не спрашивая разрешения — Джейсон хотел ударить. Хотя не был агрессивным. Почему? — Потому что он трогает то, что… должно было быть моим, — выдохнул он в темноту. Он замолчал. И тут впервые понял, насколько он её никогда не слушал по-настоящему. Сколько раз она говорила, а он отвлекался. Сколько раз она смеялась — а он даже не спрашивал, отчего. Сколько раз она хотела, чтобы он увидел её — а он смотрел мимо. И теперь… когда она нашла того, кто смотрит прямо в неё — ему стало больно. — Я… не знаю, что чувствую, — сказал он в никуда. — Но я знаю, что не хочу, чтобы он держал её так. Как будто она принадлежит ему. Значит ли это, что она уже не принадлежит мне? И принадлежала ли когда-нибудь?.. — Он уткнулся лбом в ладони. Дождь не утихал. Внутри тоже.

***

— Так что случилось?.. — голос Томаса прозвучал мягко, почти на грани шепота, пока он нёс Джессику на руках по пустынной дорожке, освещённой рассеянным светом фонарей. Он не торопился. Его шаг был размеренным, бережным — будто он нёс хрупкий фарфор. И, возможно, это было ближе к истине, чем он мог себе представить. — Ты так бежала… не видела ни дороги, ни людей… — он посмотрел на неё сбоку, его голос был тёплым, но в нём ощущалась тревога. — Что-то случилось с Джейсоном? Джессика молчала. Несколько секунд — слишком долго для простого ответа. Потом она чуть наклонила голову, волосы упали на лицо, и голос её прозвучал тихо, с хрипотцой: — Он… пытался меня поцеловать… Томас чуть сжал руки, крепче прижимая её к себе. Его лицо оставалось спокойным, но челюсть напряглась. — Он что?.. — переспросил он так ровно, как будто это слово могло взорвать воздух, если не произнести его правильно. — Я… растерялась, — пробормотала она. — Я думала раньше, что влюблена в него. Он же мой лучший друг… был. Но теперь… всё иначе. Это просто… не то. Не так. Не о том. Её голос дрожал. Он чувствовал, как в её теле скопилось напряжение — и как оно постепенно растворяется от самого факта, что её держат, но не требуют. — Поэтому ты убежала? — мягко спросил он, взглянув на неё сбоку. — Я не знала, как реагировать. Мне стало страшно… не за себя. А за него. Я поняла, что он чувствует больше, чем я могу ему дать. Он не стал спрашивать больше. Просто кивнул. Перевёл разговор: — Где ты живёшь? — Тут недалеко… конец парка… дом с зелёными ставнями, — тихо сказала она, наконец, поднимая голову и впервые по-настоящему всматриваясь в его лицо. В его чертах — не было ни тени осуждения, ни любопытства. Только спокойствие и сосредоточенность. — Значит, мы почти пришли, — усмехнулся он. — Жаль. Мне понравилось нести тебя на руках. Её щёки моментально вспыхнули. Она отвернулась, пряча улыбку. И в тот момент её сознание на миг поплыло. — Том… — прошептала она, а потом вдруг резко обмякла у него в руках. — Джесс? — он остановился. — Эй… Джессика? Она не отвечала. Лицо стало бледным, дыхание — редким и неглубоким. Томас растерялся на одну секунду — и только на одну. Дальше включился инстинкт. — Держись… — пробормотал он, развернувшись и ускоряя шаг, переходя на бег. До больницы — квартал. Он знал. Он рассчитал. В приёмном покое было светло и пусто. Медсестра за стойкой обернулась и выронила ручку, когда увидела юношу с девушкой на руках. — Срочно, она потеряла сознание, — проговорил он сдержанно, но в его голосе читался почти звериный страх. — Сердце бьётся, но еле-еле. Сработали быстро. Один из врачей выскочил из коридора, осмотрел девушку на ходу и повёл в кабинет. Томаса оставили снаружи. Он впервые за долгое время не знал, куда деть руки. Спустя несколько минут медсестра подошла к нему: — Вы можете связаться с её родными? Он молча достал телефон, нашёл контакт «Мама» в списке Джессики — и позвонил. Когда спустя полчаса Джессика очнулась, первое, что она увидела — знакомые черты матери. Лицо Мелиссы — взволнованное, нежное, с заплаканными глазами. — Мама?.. — прошептала она, с трудом шевеля губами. — Ты в больнице. Всё хорошо, милая. Боже, как ты нас напугала… — мама села рядом, взяла её руку и поцеловала. — «Нас»? — переспросила Джесс, приподняв бровь. — Томас. Он был с тобой. Он тебя принёс… он не отходил ни на шаг. Я немного с ним поговорила. Хороший мальчик. Очень хороший. В дверь постучали, и вошёл Томас вместе с врачом — высоким, с тёплым взглядом и усталым лицом дежурного человека, привыкшего к ночам без сна. — Здравствуйте, юная леди, — улыбнулся доктор. — Назовите, пожалуйста, ваше имя, дату рождения и адрес. Она ответила слабо, но внятно. — Джессика Паркер. 1992. Sun Street, 6. — Вы знаете, почему могли потерять сознание? — Я… не уверена. Просто… внезапно всё потемнело… — Эмоциональное и физическое переутомление, возможно, стресс. Мы сделаем обследование. Пока — покой. Врач обратился к Томасу, тот спокойно и чётко описал всё, как было. Без приукрас. Без пафоса. Только один раз он запнулся — когда смотрел на Джессику. — А теперь прошу простить — мне нужно к другим пациентам. Но вам, мисс Паркер, придётся у нас немного задержаться. — Надолго? — слабо спросила она. — Неделя-полторы. Ничего страшного. Но важно — спокойствие и забота. Он вышел. Когда за Мелиссой закрылась дверь и палата снова наполнилась полумраком и тишиной, в воздухе как будто остался след её тревоги и одновременно — благословения. Снаружи слышались приглушённые шаги, шелест бумаг, редкие голоса. Но здесь, в этой комнате, время будто застыло. Томас остался сидеть у изголовья. Он не говорил. Не двигался лишний раз. Только держал её руку — как якорь. Как напоминание, что она не одна. Её пальцы были тонкие, холодные, почти прозрачные. И всё же она была здесь. Живая. Настоящая. Рядом. — Я так испугался, — сказал он наконец. Его голос прозвучал низко, хрипло, срываясь на вдохе. В этом признании не было ни попытки произвести впечатление, ни драматизма. Только чистая, обнажённая забота. Джессика слабо улыбнулась. — Я тоже… — прошептала она. Её голос был почти неразличим, но в нём чувствовалось: она доверяет. Именно ему. Они замолчали. Но это было то молчание, в котором нет неловкости. Это было согласие дышать в одном ритме. Томас посмотрел на неё. Долго. Словно пытался прочитать всё, что она не говорила. И тогда, не отпуская её ладони, тихо спросил: — Можно я задам тебе один вопрос? — Конечно… — ответила она так же тихо, чуть повернув голову к нему. Он замер на секунду. Взгляд стал серьёзнее, но не тяжёлым. — У тебя есть парень? Вопрос прозвучал мягко, но с неожиданной прямотой. Как будто он не просил разрешения — а просто хотел знать правду. Щёки Джессики моментально покраснели. Она отвела взгляд, будто в окно, хотя там были только жалюзи и тьма за стеклом. — Нет… — выдохнула она, — …нету. Он улыбнулся. Не самодовольно. Не победно. А так, как улыбается человек, которому разрешили надеяться. — Хорошо, — его голос стал тише. — Значит, соперников нет. Значит, можно дышать. Он чуть придвинулся ближе. Его движения были неспешны, как будто каждый шаг к ней был продуман и выстрадан. — Потому что я… — он остановился, посмотрел ей прямо в глаза и договорил: — …я претендую. Она нахмурилась, сбитая с толку. — Претендуешь?.. На что? Он не улыбался в этот момент. Он был предельно серьёзен. Его глаза не играли. Они смотрели внутрь. — На твоё сердце, Джессика. И он замолчал. Ничего не добавлял. Не торопил. Он просто был рядом, полностью, без остатка. Готовый ждать. Джессика смотрела на него — долго. Внутри всё сжалось от неожиданной теплоты. Он не шутил. Не флиртовал. Он говорил как взрослый мужчина, у которого наконец появился кто-то, за кого стоит держаться. Она не знала, что сказать. И, возможно, не нужно было говорить. Она просто слабо улыбнулась. И вдруг, почти неосознанно, откинулась в его грудь. Словно тело само знало, куда хочет вернуться. Он прижал её бережно, как будто боялся разбудить. Обнял не крепко, но надёжно. Она глубоко вдохнула, уловив запах его одежды, — лёгкий аромат древесного геля, книги, улицы и чего-то тёплого, мужского. Без слов — было ясно: она в безопасности. — Спасибо, что поймал меня, — едва слышно прошептала она в его плечо. — Я не собирался отпускать, — ответил он, не открывая глаз. Минуты текли. Она дышала ровно. Спокойно. И потом — заснула. Так просто. Так легко. Как будто за всё это время именно здесь и должен был быть её сон. Томас остался с ней. Он не думал о времени. Не вспоминал, где находится. Он просто держал её. И думал только об одном: Как не потерять ту, которая только-только позволила себя держать.

***

Нью-Йорк не знал покоя. Он шумел даже на рассвете, даже сквозь дождь. Машины рычали, сигналили, тянулись вереницами. Но в палате номер три было тихо. Даже капельницы капали тише. Мир как будто притих, уважая то, что случилось этой ночью. Проснулась Джессика не от звука, не от голоса, а от тепла. Сначала она не поняла, что происходит. Её тело ощущало чужое дыхание рядом — тёплое, ровное, обволакивающее. Голова покоилась не на подушке, а на чьём-то плече. А за спиной — рука. Надёжная, крепкая. Она не удерживала — укрывала. Медленно повернув голову, Джессика увидела его. Томас. Он не спал. Его глаза — мягкие, немного уставшие, но удивительно светлые — смотрели прямо на неё. Он улыбался. — Доброе утро, солнышко, — прошептал он, наклоняясь и легко касаясь её лба губами. Она покраснела. Невероятно, до ушей. — Доброе… — пробормотала, отводя взгляд. — Как спалось? — спросил он с той же, почти шепчущей интонацией, словно боялся разрушить тишину между ними. — С тобой… очень спокойно, — ответила она честно, всё ещё пряча глаза. — А мне — прекрасно. Мне давно не было так спокойно, — он улыбнулся. — Как будто я просто… на месте. Джессика не знала, что ответить. Её сердце стучало тихо, но быстро, словно не веря, что она — здесь. И он — рядом. — Мы, кажется, не закончили вчерашний разговор, — напомнил Томас, аккуратно поправляя прядь с её щеки. — Да?.. Тогда давай… — начала она, но фраза так и повисла в воздухе. В дверь мягко постучали. Секунда — и она открылась. На пороге стояли врач и Мелисса. Врач застыл. Мелисса замерла. Перед ними — картина, достойная кадра из кино: больничная койка, два человека в объятии, луч света скользит по каштановым волосам Джессики и серебрит тень Томаса. Он всё ещё обнимает её. Она не отстраняется. Первой пришла в себя Мелисса. Её глаза блеснули — не от удивления, а от… тихой, глубокой радости. Она выбрала правильно. — Доброе утро, молодые люди, — проговорил врач с лёгкой улыбкой. — Простите, если нарушили что-то… важное. Джессика резко попыталась выпрямиться, но Томас сдержал её, мягко прижимая обратно. — Всё хорошо, доктор. Просто… утро получилось немного добрее, чем обычно, — ответил он с вежливой полуулыбкой. — Как ваше самочувствие, Джессика? — перешёл врач к делу. — Лучше, спасибо, — ответила девушка, опустив взгляд, но так и не убрав руки Томаса со своего плеча. Мелисса улыбнулась: — С тобой всё хорошо, доченька? — Да, мам. Благодаря ему, — она посмотрела на Томаса — и впервые не отвела глаз. В этот момент Томас не выдержал. Он наклонился ближе и… поцеловал её. Неспеша. Не демонстративно. А с той мягкостью, которая говорит больше, чем слова. Он целовал, будто обещал. А она отвечала, будто впервые разрешала себе верить. Мир исчез. — Кхе-кхе, — врач вежливо кашлянул, напоминая о себе. Пара, смутившись, отстранилась, но уже не отпуская рук. — Простите, — виновато усмехнулся Томас. — Всё хорошо. Просто… анализы готовы, — произнёс врач и, взглянув на Мелиссу, кивнул: «всё в порядке». — Джессика, результаты анализов в норме. Никаких серьёзных нарушений нет. Обморок вызван переутомлением и стрессом. Ничего удивительного. Рекомендую отдых, прогулки, меньше нервов и больше тепла — как морального, так и физического, — он многозначительно взглянул на Томаса и улыбнулся. — Завтра вас можно выписывать. — Спасибо, доктор, — искренне поблагодарила Джессика. — Берегите друг друга, — тихо добавил врач, и вместе с Мелиссой вышел из палаты. Мелисса не сказала ни слова. Но в её взгляде Томас прочёл всё: доверие, благодарность — и благословение. Когда дверь закрылась, наступила та самая тишина, которая не требует слов. Но в этой тишине было больше, чем просто пауза между репликами. Было ожидание, прячащееся в глубоком дыхании. Неловкость, которая впервые не отталкивала, а сближала. Тепло, которое расцветало от самого факта, что они — вдвоём. Томас откинулся назад, но не отпустил её. Его рука всё так же лежала на её плече — не требовательно, не притягивая, а охраняя, будто подтверждая: «Я здесь. И я останусь». — Ты же понимаешь… — начал он мягко, заглядывая в её глаза, — что теперь у тебя нет выбора? Джессика удивлённо подняла бровь, слегка наклонив голову в сторону. — В смысле? — Ну как… — он наигранно задумался. — Ты упала в обморок у меня на руках, я провёл ночь на больничной койке, теперь я знаю, как ты выглядишь утром с растрёпанными волосами… Он наклонился чуть ближе, понижая голос: — …и это самое прекрасное, что я видел. Так что… я официально стал твоим персональным охранником. Психологом. Гречневым поваром. И, если повезёт… твоим парнем. Он улыбался — озорно, немного дерзко, но за этой маской скрывалось нечто большее. Настоящее намерение. Глубокое. Осторожное. Но решительное. И Джессика это почувствовала. Она замерла на секунду. А потом — рассмеялась. И впервые — по-настоящему. Этот смех не был попыткой спрятаться. В нём не было боли, усталости или защиты. Он лился, как весенний ручей — искренний, звонкий, живой. — Хорошо… — сказала она, едва отдышавшись, но глаза её блестели по-особенному. — Тогда начнём с гречки. — Гречка — это святое, — ответил Томас с важностью, будто заключил контракт на всю жизнь. Она снова засмеялась, но уже тише — и тут же прижалась к нему ближе, положив голову ему на грудь. Он обнял её крепче. Не сжимая — укутывая. Между ними было тепло. Настоящее, не телесное. Как будто два человека, давно забывших, что такое спокойствие, нашли его друг в друге. Молча. Без нужды в объяснениях. Томас чуть наклонился и прошептал ей в волосы: — Ты знаешь, что я никуда не уйду, да? — Я… хочу верить, — тихо ответила она. — Но, если честно… мне немного страшно. Он не стал успокаивать её словами. Не стал обещать «навсегда» — потому что знал: такие слова ничего не стоят, если за ними нет поступков. Он просто поцеловал её в висок. Долго, мягко, как будто вкладывая в этот поцелуй всё то, что пока не мог выразить иначе. — Тогда начнём с одного дня, — прошептал он. — С этого. Сегодня я здесь. Рядом. Этого хватит? — Хватит, — кивнула она, и, закрыв глаза, позволила себе впервые за долгое время… просто расслабиться. Где-то внутри неё словно что-то отпустило. Отошла тревога, стихли голоса прошлого, исчезли ожидания будущего. Было только здесь и сейчас. А он… Он стал тем самым «сейчас», которое не страшно любить. И где-то в глубине, там, где ещё пульсировали воспоминания боли, впервые с детства родилось чувство… Что она — не одна. А Томас понял: она ещё не влюблена. Но она открылась. И это — самое ценное. Они сидели молча. Долго. И в этой тишине было больше слов, чем во всей их прошлой жизни. Они просто были. Рядом. И если такое состояние имеет имя, то, наверное, оно звучит просто: «дом». Дверь палаты распахнулась с резким грохотом, словно кто-то пробивал путь не только в комнату, но и в чужую реальность. Джейсон стоял на пороге — как буря. Взлохмаченные волосы, покрасневшие глаза, сжатые кулаки. Его дыхание рвалось из груди рывками, будто он пробежал марафон, а на самом деле — просто споткнулся о реальность, которую не хотел принимать. Он застыл, уставившись на кровать. Там — Джессика. И Томас. Её голова — у него на плече. Его рука — обнимает её. Их дыхание — одно на двоих. У Джейсона внутри что-то рвануло. Что-то хрупкое. Как стеклянная нить, натянутая между доверием и предательством. Она лопнула. Больно. Тихо. Окончательно. — Что, чёрт возьми, здесь происходит?! — голос сорвался, хриплый, как ржавое железо. — Джесс… Ты с ним? В кровати? Ты обнимаешь его?! Он шагнул вперёд, но в глазах стояло не недоумение, а боль. Боль, которую он не знал, как назвать. — Ты же… моя… — слова давались тяжело. Губы будто отказывались их произносить. — Мы же… ты и я… Разве нет? Джессика смотрела на него. Долго. Молча. Сначала — удивлённо. Потом — с тоской. А потом её взгляд стал стеклянным, словно в ней что-то переломилось. — Во-первых… здравствуй, Джейсон, — её голос был холоден. Слишком холоден, чтобы он не почувствовал подлёдную дрожь. — А во-вторых… — она не договорила. — А во-вторых, заткнись и не смей на неё кричать, — спокойно, как лезвие ножа, произнёс Томас, не двигаясь, но меняя атмосферу всей комнаты. — Ещё одно слово — и я вышибу из тебя всё дерьмо, что ты копил годами. Он не кричал. Но взгляд… Взгляд был угрюмым штормом, обещавшим беду. Джейсон отпрянул. Не от страха. От ярости. Он ударил кулаком по дверному косяку. Треск дерева смешался с грохотом сердца. — Ещё увидимся, ублюдок, — прошипел он, разворачиваясь и выбегая в коридор. Но — не ушёл. Остановился в тени. Дыхание сбивалось. Вены пульсировали. А сердце… предавало. «Почему не я?.. Почему не мне она улыбается так? Почему не меня она защищает?» Он знал — не мог уйти. Он остался, как всегда — невидимкой. Подслушивая. Ожидая. Падая в бездну. В этой бездне, где любовь становится жадным зверем. В палате стало тихо. Слишком тихо. Томас повернулся к Джессике, всё ещё не убрав руки с её плеч. Она дрожала, как оголённый нерв. — Я хотел спросить… — голос его звучал мягко, почти шёпотом, будто боялся ранить. — Ты будешь моей девушкой? Он смотрел прямо в её глаза. Не требовательно. Не вызывающе. А с надеждой, от которой подкашивались ноги. С затаённой верой, которую хранил как последнюю искру света. Джессика закрыла глаза на пару секунд. Вдох. Выдох. А потом — медленно открыла их и кивнула. — Да. Просто. Честно. Словно освобождаясь. Томас вздрогнул. Улыбнулся. Его глаза будто засветились изнутри. Он медленно потянулся к ней и, обнимая, прошептал: — Спасибо, милая… И тогда она притянулась к нему сама, коснулась его губ с затаённым страхом — как будто боялась, что всё исчезнет, если моргнуть. Но не исчезло. — Я люблю тебя, — сказал он, касаясь губами её виска. — Я тебя тоже, — выдохнула она. Он подхватил её, как самое ценное, что держал в жизни, и закружил по палате. Её смех был как вода, как весна, как музыка, которую он ждал всю свою жизнь. Он смеялся вместе с ней, без страха. Без сдержанности. Без прошлого. А за дверью… Джейсон стоял с закрытыми глазами. «Они смеются. Вместе. Так, как мы с ней никогда не смеялись.» В нём что-то умерло. Что-то хорошее. Он открыл глаза. И в них не было уже ничего светлого. Только пепел. — Она не моя, — сказал он себе. — Но она заплатит. За каждую слезу, которую мне придётся скрыть. Он шагнул прочь. Медленно. Словно уходил в себя. С каждым шагом — гас свет в его душе. В этот момент в Нью-Йорке родился новый человек. Не Джейсон. А его тень. Его темная половина. Та, что больше не мечтает — только считает, кому что должен. И кому — как отомстить.