Страшная сказка

— Гляди какое чудо! — Сережка улыбается мне счастливо, яркие голубые глаза смотрят на меня с восторгом, ожидая одобрения. А зрелище и вправду прекрасное. Кровавая луна встает над нашим городком ярким сказочным фоном за черными силуэтами домов. Луна огромная, красная, раздувается, поднимаясь все выше, силится поглотить весь небосвод. Озаряет наши фигуры, выкрашивая медным цветом. Здания ломаной линией четко прорисованы на теле горящего шара. От нее веет жаром, будто она и правда раскалена. Палящий ветер обволакивает нас, обжигая тела. — Галактика! — наклоняется, опаляет дыханием. — Что? — увлекшись захватывающим зрелищем, не сразу понимаю, о чем он говорит. — Ты — моя галактика! Я не могу жить без тебя! Краснею от удовольствия: не каждый человек может похвастать, что является целой галактикой для любимого. Это так приятно. — Хорошо, тогда я всегда буду рядом, чтобы ты мог жить, — смотрю в его улыбающиеся глаза. Серж обнимает меня. Прижимаюсь к его обжигающему телу — жар сушит губы. Неуютно ерзаю в его объятиях. — Почему так жарко? Улыбается мне сухими губами, трещины черной паутиной разбегаются по лицу, стирая краски, превращая его в бесцветную мозаику, только глаза светятся еще ярче. — Потому что я умер… — шепчет любимый. Тяну к нему руки, но он осыпается мягкими хлопьями пепла в моих ладонях…

***

Падаю в темноту вместе с осколками своего мира. Всхлипываю во сне, сжимаясь в комочек. Мычу в отчаянии на границе сна и яви. Лицо мокрое от слез. Сновидения причудливо сплелись с бредом разгоряченного тела. Они постепенно гаснут, уходя на задний план, остается лишь тянущее чувство непоправимого, страшного. Так не хочется открывать глаза, будто кошмарный огненный ветер может вырваться из мира сна в реальность. «Это сон, просто страшный сон, — уговариваю сама себя, только слезы не переставая текут прямо из-под закрытых век. — Надо заснуть — и тогда я проснусь у себя дома, в своей кровати, на своей подушке, а Сережка…» Воспоминания липким кошмаром наваливаются на меня, придавливая к полу. Дрожу всем телом, холодя жаркий лоб о бетонный пол. Его крик набатом звучит в ушах. Перед глазами — родное лицо, знакомое до каждой черточки возле смеющихся глаз, неузнаваемое сейчас — опухшее, окровавленное, изуродованное болью. Кровавый пузырь лопается меж зубов, когда его губы, еще живые, шепчут. Закрываю уши руками. Нет, не надо, я не хочу больше. Разве я могу быть галактикой, если ты умер? Тебя нет — я умру вместе с тобой. Я больше не хочу чувствовать эту боль. Почему ты решил все за меня? Почему оставил здесь? Невероятно, как много тебя в моей жизни: каждый прожитый день освещен тобой. Без тебя я потерялась, как маленькая девочка, брожу в темноте без направления и ориентиров, без смысла и силы. Куда идти, если кругом пустота и нет предела ей. Зачем? Зачем эта борьба с каждым вздохом, если ты умер? Мне даже странно, почему я не падаю замертво с такой пустотой в душе, как могу шевелиться, судорожно, через силы втягивать горький воздух? Не могу поверить, что где-то светит солнце и голубое небо по-прежнему сверкает над головой. Это неправда. Так не бывает. Все умерло: солнце погасло, звезды перегоревшими лампочками истаяли в глубинах космоса, небо потеряло свой цвет и осыпалось неровными осколками, как во сне рассыпалось твое лицо. Космическая черная дыра ледяным смерчем вошла в мою душу, по-хозяйски ворча, угнездилась, занимая твое место, вытягивая эмоции и воспоминания, и даже боль — физическая — теряется, пропадая в этой черноте. Сиплые звуки дыхания так страшно раздаются в полутьме, гулко отдаваясь от стен, будто я не одна здесь. Страх отрезвляет, заставляя поднять голову, испуганно оглядываясь. Полутемное помещение, решетка на единственном окошке высоко над полом. Света ровно столько, чтобы видеть вытянутые перед собой руки, но темные углы прячутся во мраке. Влажный, затхлый воздух, пахнущий хлоркой, шершавый бетонный пол… Никого. Усталость и страх прижимают к полу. Безразличие гладит по спине. Подтягивая под себя занемевшие, слипшиеся ноги, мычу от отдающейся во всем теле боли. Единственная мысль — умереть, прямо сейчас закрыть глаза и не быть больше. Я так измучена, что кажется, маленький шаг отделяет меня от этого. Опускаю веки, вслушиваясь в хриплое дыхание, в надежде заснуть и не проснуться больше.

***

Темнота милосердно обволакивает, накрывает с головой, обнимает мягкими ладонями, несет, бережно покачивая в своих объятиях, шепчет на ухо, едва слышно посмеивается надо мной, одинокой и безразличной. Гладит, успокаивает, ласкает, напевает песенку, как когда-то давным-давно пела мама. Щебечет, как стая беззаботных птиц, но, угомонившись, смолкает. Только глухой звук, ритмичный, булькающий, остается, будто большой насос перекачивает воду. «Так стучит сердце», — догадываюсь я. Прикладываю руку к груди, но там — холод и пустота. Оглядываюсь, ища источник звуков, и замираю, найдя его. Обнаженный по пояс, в одних черных свободных штанах. Лицо чистое, красивое, будто и не было страшных ударов. Кожа, словно тонкий фарфор, поднесенный к свече, мягким мерцающим светом разгоняет темноту. Это как насмешка, как еще одно жестокое наказание. Ибо знать, что он умер, а потом смотреть в его родное живое лицо, на вздымающуюся грудь — больно. Так больно, что не хватает сил дышать… Это как умирать снова и снова. И я уже не знаю, смеяться мне или плакать. Завороженно гляжу на него, подхожу ближе, протягивая руку. Но свет, оказывается, осязаем, он мягко отталкивает мою ладонь. Медленно иду по границе света, скользя рукой по призрачной преграде, словно спутник, следующий по своей орбите, разглядываю странную картину. Вначале мне казалось, что он спит, раскинувшись на низком широком ложе. Но, присмотревшись, я вижу, что там он не по своей воле. Напряжением пропитана вся его фигура: голова болезненно запрокинута, острый кадык обнажен, мышцы рельефно прорисованы на дрожащем торсе, на руках с выступившими венами. Испарина на животе, на груди поблескивает, искрясь, рассеивая свет, идущий от него, прозрачными слезами стекая с дрожащих боков. Руки связаны, туго обвиты черной веревкой, которая, переплетаясь, контрастно выступает на гладкой светящейся коже, темными узлами поворотов и перекрестков окутывает его грудь. Только старые шрамы чуть белеют из-под черных полос веревки, затейливо пересекаясь в завораживающий узор. И невозможно отвести взгляд, не разгадав жестокого, загадочного лабиринта оков, плотно впивающихся в кожу. Понимаю, что это сон, насмешка воспаленного сознания, что такого не может быть. Но любимый столь прекрасен, что не могу оторвать от него взгляда. И в голову приходит идиотская мысль: наверное, он стал ангелом. Тяжело сглатывает, так что кадык дергается. Глаза закрыты, все лицо блестит бисером испарины. — Почему ты здесь? — губы его остаются неподвижны, слова звучат в моей голове. — Уходи… Ты должна жить. Дрожит от напряжения, едва заметно выгибаясь, до крови закусывает губу. Непроизвольно подаюсь к нему ближе, но напор усиливается, тесня меня на границу темноты. — Я не уйду, — так же без слов отвечаю. Мне кажется, или на его груди что-то блестит? Капли пота стекают, смешиваясь с кровью из прокушенной губы, по подбородку, по напряженной шее. — Уходи… Я отдал тебе сердце… у меня больше нет… ничего… — голос его дрожит. И я застываю — у меня будто открываются глаза. Грудь его рассечена ровным длинным разрезом надвое. Хромированные хирургические зажимы поблескивают, отражая его свет, держат края темной расщелины, не давая им сойтись. Окровавленные трубки и трубочки сложной паутиной окутывают края раны, пропадая внутри. Горло перехватывает ужасом, волосы на голове шевелятся, замираю, не в силах вздохнуть. А во влажной утробе трепещет его сердце. Большой бесформенный кусок гладкого окровавленного мяса, словно с прилавка мясного магазина. Подернутый слоем белой жировой ткани, с тонкими морщинами синих сосудиков, мечется, подергиваясь в ритмичных судорогах. Меня мутит, но я не могу оторвать остекленевшего от ужаса взгляда — мне кажется, если я отвернусь, оно остановится. Сережка тихо стонет. — Воды… — просит он, страдальчески морщась, тело его трепещет в паутине веревок. — Пожалуйста, Гал, воды, — его кадык беспомощно движется.

***

Скулю в темноте, мой кошмар никак не заканчивается. — Воды… — все еще слышу его тихий голос. Это бред, меня лихорадит, поэтому мне видятся кошмары. Пот стекает холодной струйкой по спине, свисает каплей с носа. Все то же помещение. Темно, но там, возле самой стены с маленьким решетчатым окном… Там, где темнее всего… Ползу, медленно опираясь слабыми руками и подтягивая к себе плотно сжатые ноги, сдирая колени о шершавый бетон. Никогда в жизни мне не было так страшно. И не знаю, в очередном ужасном бреду или в столь же кошмарной действительности, но передо мной… Кровь стучит в висках, тяну руку. Мгновение длится целую вечность, никак не решусь коснуться темного силуэта. Сжимаю зубы, преодолевая себя. Мокрый горячий лоб, вихры, слипшиеся от пота. Ощупываю окровавленное лицо, сухие потрескавшиеся губы. Он что-то шепчет в бреду. Сережка! Живой! Обнимаю его, обливаясь слезами. Темное пятно на груди, под кителем — ворох тряпок, пропитанных кровью. Руки по-прежнему скованы за спиной. Вскакиваю, забыв о боли. Мечусь безумно. Ощупью нахожу дверь, стучусь в нее кулаками, развернувшись спиной, пинаю, отбивая босые пятки. Сейчас я готова покорить Эверест, убить голодного льва голыми руками, разломать эту чертову железную дверь. Горло перехватывает болезненным спазмом, вместо криков изо рта вылетают лишь жалкие мычания… Громкий стук задвижки — и дверь резко распахивается…

***

Холодный серый взгляд пронзает насквозь. Лишает воли, стирает мысли, только что бившиеся в голове. Отшатываюсь, а он делает шаг вперед, не отводя взгляда от моего лица. Дыхание перехватывает, ноги подгибаются, когда он приближается ко мне. Отступаю шаг за шагом, пока спиной не утыкаюсь в стену. Мир исчезает, сжимается до этого неподвижного красивого лица, до необычайно светлых глаз. Кажется, я разучилась дышать. За его спиной мелькают люди в синих медицинских куртках с огромными оранжевыми ящиками, протискиваются внутрь, окружают раненого, лежащего на полу. Неразборчивый гомон голосов глухо звучит в стороне. Появляются носилки, на которые аккуратно укладывают Сергея. Темный силуэт подходит ко мне, заглядывая в лицо, что-то спрашивает. Дотрагивается до плеча, пытаясь привлечь внимание. Не слышу, не вижу. Только мертвый взгляд, проходящий насквозь, лишающий воли, желаний, мыслей. Убивающий меня в очередной раз. Чувствую, как он царапает изнутри, тысячами холодных острых кристаллов вымораживает душу, превращает мое только что найденное сердце в никчемный кусок льда. Ноги безвольно подгибаются — сползаю по стене, опускаясь на колени, не отводя взгляда от его лица. Меня подхватывают, поднимают. Безликая фигура закрывает от меня полковника, обрывая его гипнотический взгляд. Кто-то успокоительно бубнит, машет рукой перед глазами, оттягивает веко, светит лучом в глаза… И когда он смещается в сторону, Шакала уже нет в помещении. Укол в предплечье почти не чувствуется. Меня закутывают в одеяло, подхватив на руки, куда-то несут. Жар плавит мое тело, но холод изнутри разъедает душу. Стены, потолок темно-зеленого грязного цвета прыгают перед глазами — от этого начинает мутить. Закрываю глаза. Пот стекает по спине — пытаюсь раскрыть одеяло, но меня крепко держат. Начинает бить дрожь. Холодно или жарко, не понять. Кутаюсь сильнее, прижимаясь к чужому плечу.