Страшная сказка

Серегу в кабинет заводят первым. Бес медлит, ставит меня на ноги и, не глядя, бормочет: — Лучше… не сопротивляйся. Обжигает взглядом, отправляя в проем двери толчком в спину. Оборачиваюсь на него с удивлением, залетев внутрь. Но его лицо остается невозмутимым, будто и не он только что шептал, глядя с… сочувствием? В уже знакомом кабинете подталкивает меня к своему командиру и тихо отходит к пленнику, вставая за его спиной. Те двое, что привели Сергея сюда, бесшумно уходят, плотно закрывая за собой дверь. Шакал проходит мимо, не глядя. В полупустом помещении звук закрывающегося замка гулко отдается в ушах, дробя нависшую тишину. Оборачиваюсь в испуге, но, обжигаясь о его пристальный взгляд, прячу глаза. Чувствую спиной, как он смотрит. Застываю оцепенело: тело ватное, непослушное, ноги подгибаются, хочется забиться в угол, плотно закрыть глаза и уши, чтобы ничего не видеть и не слышать. — Вы отпустили нас! — не выдержав паузы, взрываюсь я. Не обратив никакого внимания на мою отчаянную речь, неожиданно оказавшись совсем рядом, касается большим пальцем подбородка, приподнимая и поворачивая мое лицо из стороны в сторону, внимательно изучая. Испуганно замираю на полуслове, стараясь не дышать. — Тебя… возможно. — Опускает взгляд ниже, рассматривает белую грудь с темным ореолом соска, выпирающую через прорехи разорванной рубашки. Поднимает руку, чтобы коснуться, но я испуганно отшатываюсь. Уголок его рта едва заметно приподнимается, обозначая улыбку. — А вот лейтенант… — Полковник обходит со спины, встает вплотную, практически прижимаясь ко мне своим телом, его дыхание щекочет затылок, или это от страха поднимаются волоски на шее. — Посмотри на него — он нарушил закон. Серега стоит на широко разведенных коленях, слегка пошатываясь и опустив взгляд в пол. Его тяжелое дыхание громко раздается в тишине комнаты. Кровь из разбитого Бесом носа, из рассеченной скулы подсыхает, свисая тугими каплями с подбородка, расплывается бесформенной кляксой на его груди. За его спиной Бес, напряженный, сжатый, как пружина, с нескрываемым любопытством наблюдает за происходящим. Кривая усмешка будто прилипла к его лицу. В руках крепко сжимает цепь наручников, контролируя каждое движения своего приятеля и, похоже, слегка придерживая его, чтобы не упал. «Как собаку», — почему-то приходит на ум — еще сильнее пугаюсь этого сравнения, отвожу глаза. Но полковник перехватывает мое горло, заставляя снова смотреть на него. Раскрывая разорванную рубашку и выставляя меня на всеобщее обозрение, тянется свободной рукой к моей груди. Сильно сжимает ее, не отводя внимательного взгляда от Сергея. Тихонько всхлипываю, отшатнувшись, тем самым невольно прижимаясь к своему мучителю. Сережка непроизвольно подается вперед. Но Бес начеку: с размаха пинает под ребра, останавливая его движение, и локтем захватывает шею, удерживая. Серега, хрипя и задыхаясь, еще мгновенье сопротивляется, гремя цепью наручников, но потом безвольно обвисает, и Бес ослабляет давление, давая отдышаться. — Командир, — хрипло выдавливает из себя Серега, — отпусти ее. Я… нарушил… готов принять любое наказание… Я все выполню. Делает усилие и двигается вперед. Бес на мгновенье напрягается, но, поймав взгляд своего хозяина, отпускает шею, лишь неотступно следует рядом. А Серега ползет, медленно, шаг за шагом. Невольно отступаю, с ужасом смотря на него. Мой муж на коленях вымаливает прощение! Это дается ему нелегко: мне видно, что его бьет мелкая дрожь, весь лоб в испарине. Приблизившись к нам, остается стоять в унизительной позе, низко опустив голову. Шакал лениво наблюдает за ним, спокойный и расслабленный, лишь сильнее сжимает мое горло, не позволяя отвести взгляд. — Как скажешь, — мирно соглашается он.

***

С какой-то изощренной нежностью он подталкивает меня к столу, вынуждая лечь животом на темную полированную поверхность. Ощутив голым телом прохладу столешницы, вскидываюсь в страхе, ловя взгляд Сергея. Но сильная рука опять укладывает и продолжает давить, приказывая остаться в таком положении. Только не опять… Всхлипываю тихо, но не осмеливаюсь противиться, замираю, закрывая глаза. Дыхание рвется, ломаясь о судорожно сжатую грудную клетку. Тишина мрачной комнаты угнетает, тяжелым грузом придавливает к столу, лишая возможности пошевелиться, подавляя желание сопротивляться. Шелест металла за спиной, похожий на тихий стон, заставляет лишь сильнее сжаться. Но когда кожи касается холодное лезвие, выгибаюсь, встрепенувшись, выворачиваю руки в попытке заглянуть за спину. И снова жесткая ладонь вынуждает покорно замереть. Рубашка натягивается и с треском рвется, обнажая нежную матовую кожу, едва тронутую летним загаром. Вздрагиваю при каждом прикосновении: лезвие скользит вдоль позвоночника, едва касаясь, не раня, лишь обозначая свое движение, холодным дыханием стали рисуя ледяные узоры. Тихий испуганный стон пробивается сквозь плотно сомкнутые губы. Шакал наклоняется, касаясь пальцами спины, такими же острыми и холодными, и горячо шепчет на ухо: — Нравятся опасные игры? Коленом раздвигает ноги шире и продолжает. Лезвие опускается все ниже и ниже. Замирает на мгновение, приблизившись к поясу брюк, будто задумавшись, и скрывается в ложбинке между ягодицами, натягивая плотную материю узких джинсов. Ткань сдается под натиском, обнажая посиневшую, с багровыми опухшими полосами попу. Не останавливаясь, скользит дальше, царапая кожу там, где ткань прилегает особенно плотно, резкое движение — и штанина рваной тряпкой свисает вдоль ноги. Не медля, полковник протискивает лезвие в другую брючину, рукояткой толкаясь между ног. Снова быстрое движение сверху донизу — и джинсы бесформенной кучей оказываются на полу. Тонкие пальцы проводят по ногам, разгоняя волны дрожи, впитывая страх и теплоту нежной кожи. Оставшись без одежды, дающей призрачное чувство защищенности, холодею от ужаса. Будто тонкая ткань была способна спасти от садисткой нежности командира. А теперь, абсолютно голая, ощущаю свою уязвимость каждой клеточкой тела. Он не выпустит меня. Тревога сдавливает грудь. Нет, я не хочу… В ушах звучат слова мужа: «Бес, отпусти. Он убьет ее». — Не надо, — всхлипываю, оборачиваясь, глядя полными слез глазами, вытягиваюсь, выскальзывая из касающихся меня холодных рук. Я не хочу смотреть, как унижается Сережка, ползая на коленях, вымаливая пощаду, я не хочу ощущать чужие руки на своем теле, по-хозяйски наглые, с пугающим напором изучающие изгибы моего вздрагивающего тела, я не хочу умирать! Жизнь — яркая, сказочная, зовущая — засверкала перед глазами тысячами граней упущенных возможностей, незавершенных дел, непройденных дорог. Нет, я не хочу! Не в силах оттолкнуть его властные скользящие по телу руки, ползу, извиваясь, по гладкой поверхности стола. Слезы застилают глаза, искажая привычный мир, оставляя лишь размытые силуэты. Опираюсь подбородком, плечами, едва двигаясь, бегу от пугающей действительности: — Не надо, пожалуйста, — рыдаю, сбрасывая свое оцепенение, стараясь оттолкнуть горячую тяжесть чужого тела. Неловко перевернувшись на спину, опираясь связанными руками, смотрю в эти холодные металлические глаза, на неподвижную маску лица. — Пожалуйста, отпустите… — молю его беспомощно. Ищу в этих застывших глазах хоть каплю жизни. Эмоции, свойственные любому человеческому существу: жалость, сострадание, страсть, злость, похоть… хоть что-то. Но нет. Его глаза, все такие же, пустые и холодные, спокойно скользят по моему обнаженному телу, как только что скользили его руки, не отражая ничего, просто впитывая мой страх и отчаяние. Неосознанно зажимаю оголенные ноги в нелепой попытке скрыть наготу. Он, склоняя голову на бок, наблюдает за моими дергаными движениями с холодным пренебрежением, позволяя отползти к дальнему краю стола, а затем ловит за ногу и одним стремительным рывком подтягивает к себе. Визжу пронзительно, оглушая саму себя, эхо звонко передразнивает меня. Перехватывает за талию, переворачивает, припечатывая к столу, выбивая воздух из грудной клетки, лишая возможности кричать. Грубо, по-хозяйски подтаскивает меня ближе к краю и, наполовину стянув со стола, достает из ящика серебристое кольцо скотча. Легко, словно игрушку, возит по поверхности из стороны в сторону, располагая ровнее. С неприятным резким звуком отрывает полоску скотча и неторопливо и тщательно, не обращая внимания на мои причитания, прикручивает ноги к ножкам стола: сперва одну, затем и вторую. Острая столешница болезненно упирается в живот, а ноги бесстыдно раздвинуты и затейливо обвиты серебряной лентой скотча, плотно впивающегося в кожу. Командир с наслаждением сжимает ягодицы, тычет лицом о поверхность, заставляя замереть. Подчиняюсь, лишь опухшие губы беззвучно шевелятся, прилипая к отполированному черному дереву, моля о пощаде.

***

Звонкий шлепок громко раздается в тишине. Бьет сильно, хлестко по опухшим полосам так, что задница подпрыгивает, колышется от ударов, словно желе, а я вскрикиваю от боли. Мнет, сжимает в кулаке, оттягивает ягодицы, будто хочет порвать меня на части. Замирает на мгновенье и неожиданно смачно плюет в щель между ними. Бьюсь, взвизгивая и выворачиваясь в путах. — Нет! — зажимаюсь отчаянно, захлебываясь болью. Проводит большим пальцем, распределяя влагу, давит на сфинктер, в глубину. — Не надо, не смей! — кричу в панике. Дыхание не поддается контролю. — Пусти, урод! Кажется, задохнусь от напряжения. Неожиданно он отпускает меня. Дышу тяжело, пользуясь передышкой. Вздохи даются через силу, сдавленные мышцами в животе. Так, будто натянутые струны с каждой секундой напрягаются все сильнее и сильнее, того и гляди лопнут. Неясные движения за спиной настораживают, пугают, заставляя дрожать всем телом. Серж обреченно прячет глаза, Бес, все так же криво ухмыляясь, неотрывно смотрит мне за спину. Шорохи режут тишину, вздрагиваю, как от ударов. Воображение рисует мне страшные картины. Опять оттягивает ягодицы, и в мой задний проход тычется горячий твердый конец. Мне кажется, он огромный. Стараюсь отодвинуться хоть на миллиметр, выкручиваю стянутые ремнем руки, выгибаюсь. Рыдаю в голос, захлебываясь словами: — Не надо, пожалуйста! — Ругаюсь сквозь слезы. — Урод, старый урод, отпусти. Нет, этого просто не может быть! Так не бывает! Но твердый член, упирающийся в мою задницу, не добавляет моим словам убежденности. Ерзаю по ставшему скользким от моего потного тела столу. У него никак не получается попасть в судорожно сжатый анус. Давит, что есть мочи, кажется, сейчас проткнет меня насквозь. — Хватит! — визжу я изо всех сил. — Сука! — Хватает за волосы и встряхивает меня так, что зубы клацают друг о друга. Задирает голову. — Видишь его? Серега вздрагивает всем телом, поднимая голову. Киваю. — Не слышу, — спокойный голос звучит тихо. — Да, — шепчу, испуганно глядя на Сережку. — Не слышу. — Да! — взвизгиваю. — Если ты произнесешь хоть слово, я убью его. Нож резко вгрызается в полированную поверхность прямо перед моим лицом. Тихий отзвук металла громом звучит в ушах, а в блестящем, словно зеркало, лезвии отражаются мои потемневшие от ужаса глаза. И по тому, с какой простотой это прозвучало, и по тому, как судорожно дергается Сергей, вырываясь из злой хватки Беса, по его взгляду, полному ненависти, которым он испепеляет своего командира, я отчетливо понимаю, что так и будет. Судорожно сглатываю и покрепче сжимаю зубы, прикрыв глаза. А он продолжает. Снова разводит ягодицы руками, пальцем нащупывает вход и прислоняет к нему головку члена. Давит, медленно и неотвратимо. Острая боль накатывает, накрывая меня с головой. Чувствую, как его член проталкивается в мою задницу, прорывая преграду моего сопротивления. Дышу мелко, отрывисто, хватая воздух опухшими губами. Лицо все в испарине и в слезах. Надо расслабить мышцы — будет немного легче. Но как приказать своему телу расслабиться, когда тебя насилуют на глазах у любимого человека? Зажмуриваюсь крепче и стараюсь успокоить дыхание, но стоит мне едва ослабить сжатие, как он резко втискивается в меня еще глубже, окутывая новой волной боли так, что вскрикиваю, не сдержавшись. Тут же испуганно замолкаю, сильнее прикусив губу. Теперь, когда его член наполовину во мне, боюсь шевельнуться: каждое движение отдается резкой обжигающей болью. Тело от напряжения дрожит, причиняя новые мучения. Кажется, это ему нравится, он не произносит ни звука. Но его дыхание меняется: теперь он дышит хрипло, отрывисто. Шакал оставляет мои ягодицы, кладет руки на талию, ухватывая посильнее, и тянет, насаживая меня на свой член. Мычу от боли. Лбом упираюсь в стол. Боль течет по моим венам. Вырывается вместе с тяжелым дыханием, запотевая на гладкой поверхности… Все так же давится в меня без рывков, без лишних движений, просто вталкивает свой член глубже и глубже, разрывая, обжигая изнутри. Наши бедра соприкасаются, но он продолжает вжиматься, будто хочет слиться со мной в единое целое. Наклоняется, опираясь на мою спину. Его прерывистое дыхание щекочет ухо. — Здесь еще никого не было. Хорошо… люблю быть первым. Тычется еще дальше, выдавливая из меня глухой стон. Ощущаю его член сквозь живот, плотно прижатый к столу. Он заполнил меня собой целиком, болезненно распирая изнутри. Чувствую себя бездушной игрушкой, презервативом, чехлом для его огромного фаллоса. — Тебе больно… я вижу… — неожиданно прерывает молчание. Говорит тихо, между вздохами, будто через силу произнося слова. Снова шлепок, заставляющий меня вздрогнуть всем телом и страдальчески замычать. — Это так сложно — сдерживать боль… я знаю, — мягко гладит тыльной стороной ладони по спине, — попроси… и я остановлюсь… Внутри все сжимается от омерзения. Сволочь, мерзкий урод. Крепче стискиваю зубы. — Просто крикни… и ты свободна. Смотрю на Сережку. В крови, с опухшим разбитым лицом, едва в сознании. Ведь это для него. Его наказание. Он страдает, сдерживаясь. Моя боль живет в его прищуренных в болезненной гримасе глазах. — Говори… кричи… — вырывается он, — я прошу тебя… я приказываю тебе… Но Бес очередным ударом заставляет его замолчать, подавившись словами. Шакал шлепает меня наотмашь по заднице, заставляя вздрогнуть и всхлипнуть от боли, анус непроизвольно сжимается, сдавливая его член еще сильнее. Он рвано вздыхает, шепчет что-то на грубом, гортанном языке, будто в беспамятстве. Накручивает волосы на кулак, туго стягивая, заставляет запрокинуть голову, обнажая горло. Мимолетно касается, будто щупая пульс, легко и нежно, лишь на секунду задерживая руку, а потом возвращается к моей заднице. Крепко прижав голову к поверхности стола, бьет снова и снова, ругается хрипло, непонятно, страшно. Сережкин голос звучит в ушах. И снова звук борьбы и ударов. Но я уже не могу посмотреть. Шакал сильнее тянет волосы, заставляя прогнуться, отрываясь от стола, застыть в немыслимой позе. Его рука легко скользит вдоль позвоночника, ощупывая каждый миллиметр тела. Губы ласкают мое ухо: — Если нажать сюда… чуть сильнее, — холодные пальцы останавливаются, продавливая поясницу, — то твои позвонки сломаются. Чувствуешь? — Его шепот как наждак карябает кожу, покрывая ее холодными мурашками, пробегающими вниз по спине. Не вижу ничего вокруг, в глазах темнеет. Лишь его чуть хриплый голос звучит, заполняя весь мир. — Тело пронзят судороги… тебе будет очень больно… А я… получу неземное удовольствие. Боясь шелохнуться, чувствую, как болью напряжены мышцы, как он давит все сильнее и сильнее, заставляя выгнуться колесом. Кажется, вижу со стороны, как ломаются с хрустом мои позвонки. Забываю дышать. Чуть ослабив давление, толкается снова, заставляя прогнуться еще сильнее. — Правда, член в заднице уже не является большой проблемой? Останавливается на мгновенье, позволяя сделать глоток воздуха. Смотрит на застывшие фигуры. — Что, лейтенант, нравится, когда твою женщину трахают? Делает паузу, наслаждаясь реакцией. Отпускает с сожалением мои волосы, позволяя распрямится, распластавшись без сил на столе. И, не дав опомниться, начинает двигаться во мне, грубо вбиваясь. Слишком туго, слишком мало смазки — задница горит огнем. Слез уже не осталось, лишь мычу при каждом толчке. Когда же закончится моя пытка? Мошонка шлепает по бедрам с мерзким хлюпающим звуком. Опираясь холодными острыми пальцами на мои связанные руки, просто размазывает меня по столу. При каждой фрикции езжу туда-сюда. Под его жесткий ритм: вперед — назад, вперед — назад. Бессмысленно смотрюсь в колючее зеркало ножа, не выдержав зрелища, плотно закрываю глаза. Он убыстряет темп, и я уже не успеваю схватить глоток воздуха между ударами, уже не вижу пронзительного взгляда Беса, с лица которого сползла его постоянная ухмылка, не слышу хриплого голоса Сергея. Я тону в жарком и липком тумане. Лишь толчки, раскачивающие мое тело, и гулкие шлепки мошонки о бедра — единственный звук, отмеряющий мое время.

***

Серый матерится, громко, затейливо, брызгая кровавыми слюнями, захлебываясь злостью. Снова пытается сбросить с себя упрямого Беса. Получив очередной удар, с трудом вздыхает: — Бес, обещай… — Бес практически лежит на нем, потный и напряженный, едва сдерживая злое сопротивление. Упираясь коленом в спину, заламывает скованные руки болевым приемом, заставляя замереть, страдальчески изогнувшись. Серый хрипит, задыхаясь. — Обещай, что позаботишься о ней. — И сам не замечает, как ритм его дыхания совпадает с рваным дыханием девушки. Бес зло скалится: — Я не позволю тебе. — Еще сильнее, едва не до хруста дергает побелевшие руки. — Обещай! — корчится Серый, на мгновенье отрывая взгляд от любимой. — Она должна жить… — выдыхает в напряженное лицо товарища. — Я не могу… отпустить тебя… — Бес морщится. — Не хочу…

***

— Как же быстро они ломаются. — Разочарованный голос звучит сквозь вату в ушах. — Какая жалость. Нож с тихим звоном вырывается из своего деревянного плена, холодная сталь касается шеи, лаская разгоряченную мокрую кожу. Бездумно подчиняюсь, сама приподнимаю голову, с готовностью открывая шею и принимая свою судьбу. Одно быстрое движение — и мне не придется больше сдерживать распирающие крики и терпеть боль, рвущую мое тело на части. И я больше не увижу отчаянного взгляда Сережи, который мучает меня едва ли не сильнее Шакала.

***

— Обещай… — как в горячке твердит Серый, следя с безумием за каждым движением Шакала. — Бес, твою мать! — кричит. — Ты мне должен, вспомни! — Ненавижу тебя, — скрипит зубами Бес, — ублюдок! Но Серый ревет, словно раненный зверь, захлебываясь собственным криком, глядя, как блестящее лезвие приближается к будто светящейся в полутьме комнаты шее. Изворачивается, пинает Беса в пах, выскальзывает из-под сгорбившегося тела. Рвется к застывшей тонкой фигурке, чтобы уберечь, защитить, не допустить непоправимое. Бес, согнувшись с руганью, успевает зацепиться скрюченными пальцами за штанину, но отпускает, когда тяжелый ботинок обрушивается на его лицо.

***

Шакал выжидает, с едва заметным интересом наблюдая за отчаянным рывком Серого. Нож, только что легко касающийся моей кожи, в следующий миг глубоко, по самую рукоять входит в широкую грудь. Звук разрываемой плоти кажется оглушающим, таким, что мне хочется зажать уши руками. Потому что так громко могут рваться только основы, само пространство и бытие, с таким треском должен рушится мир. И значит, стены сейчас пойдут трещинами, а потолок обязательно обрушится на всех нас. Но стены стоят, и только Сережка, будто спотыкаясь, падает и остается неподвижно лежать на полу. Воздух густой, липкий, никак не желает войти в мой широко раскрытый задыхающийся рот. Крик застрял где-то внутри, забив гортань, до рвоты, до потери сознания, до невозможности ни вздохнуть, ни крикнуть. Но он шевелится, открывая глаза, а потом медленно приподнимается, опираясь на колено, смотрит себе на грудь, туда, где куртка расцветает новым кровавым пятном, поблескивая навершием оружия. Не верю своим глазам, но нож, прикосновение которого я еще ощущаю на своей коже, торчит в его груди, глубоко, по самую гарду. Торчит, согреваясь его кровью, крадя его жизнь капля за каплей. На бледном лице засохшая кровь растрескивается уродливыми черными струпьями, но он улыбается, глядя на рукоять. Он улыбается! Сквозь сжатое спазмами горло вылетает полувздох-полувсхлип. Он улыбается! Припадаю без сил на мокрую поверхность стола, не отводя взгляда от родного лица. Он переводит мутный взгляд на меня. Встает… мучительно, медленно, пошатываясь, делает шаг… с трудом сохраняя равновесие. Еще шаг, все ближе, ближе… Падает грудью прямо на стол, загоняя острый клин еще глубже. — Живи… Кривлю рот в беззвучных рыданиях, молю его взглядом: не умирай, только не умирай. Но он снова тянет непослушные губы в улыбку. Белоснежные зубы испачканы густой кровавой слюной. И, как во сне, медленно, беззвучно шевелятся эти страшные истерзанные губы. Я не слышу, но он столько раз говорил это мне, шептал в любовной горячке, кричал, признаваясь в любви, что я читаю по его разбитым губам, шепча вслед за ним: — Галактика… Напрягает руки, так что мышцы вздуваются буграми, будто пробует на прочность тугие кольца металла, пытаясь порвать, освободиться. Но сползает на пол, затихая. Вою страшно, без слов, спазм перехватывает горло. Хриплю, силясь выдавить из себя хоть звук. Бьюсь в беспамятстве. Выкручиваю руки, стирая в кровь остатки кожи на запястьях. Скрюченные пальцы карябают воздух. Не чувствую боли, рвущей тело. Всю мою жизнь перечеркнула острая молния летящего ножа, вонзившегося в грудь человека, который был моей любовью, моей жизнью. Его улыбка, наши встречи, прогулки, ссоры и примирения… его рука на моей щеке, утренний кофе на маленькой кухне, нежный поцелуй и страстные ночи — все померкло, стерто одним взмахом. Не он умирал на полу, скорчившись от боли, а я, разметавшись под тяжестью чужого человека, умирала и билась в предсмертной агонии. А Шакал хрипло дышит и продолжает трахать мое замученное тело. И, кончив, с глухим рыком заваливается, потный и тяжелый, окончательно придавив к столу, лишая последней возможности вздохнуть, выжимая последние капли жизни. Тяжело переводит дух, напоследок крепко шлепает по заднице и перед самой дверью что-то говорит Бесу, застывшему на полу. Но я уже не вижу этого, не чувствую теплую струйку смешанной с кровью спермы, стекающей по ногам, не слышу звуков, не могу вздохнуть… Я даже не потеряла сознание. Просто жизнь в один миг остановилась. Лишилась всякого смысла, превратившись в старое потертое черно-белое кино. Пустые картинки мелькают перед глазами, не касаясь сознания. Вижу, как, стирая кровь с лица, Бес подползает к Сереге, дрожащей ладонью прикасается к шее, проверяя пульс. В глазах темнеет. Бес наклоняется к моему лицу, лоб его делит упрямая складка, как тогда, когда его дыхание было горячим от ярости. Торопливо срезает скотч, впившийся в ноги, переворачивает на спину, заглядывая в глаза, что-то кричит, бьет с размаху по щекам. Его руки в крови, в сережкиной крови. Губы яростно шевелятся, бранясь, руки, собранные в замок, опускаются к моей груди, резко, сильно, жестко давят, заставляя легкие сжиматься, выталкивая черную пустоту, заполняющую меня изнутри, ледяной лапой стискивающую слабеющее сердце. Накрывает мои губы своими, вдыхая частицы жизни. Всхлипываю, насильно впуская глоток воздуха, еще и еще. Закашливаюсь, давясь этим воздухом, твердым, как камень, пропитанным грязью и болью с тяжелым запахом крови. Воздухом, который я никак не желаю впускать в себя. Потому что я не хочу жить… без него. Закрываю глаза.