Сredo, quia absurdum

      Сломанное крыло ныло. Оно всегда реагировало слишком ярко на переживания своей хозяйки — порой даже ярче, чем её душа. Лаксас вернулся. А значит, вернулось её прошлое, которое она пыталась забыть так отчаянно — в картах, в людях, в алкоголе. Она заваливалась, словно закоренелый любитель градуса повыше, в местный эльфийский кабак — ох, боги, какое там вино! Не зря эльфийское с самых давних времён считается великолепным!       Сегодня фее было не до вина. Сегодня Лаксас снова пришёл и просил её «погадать». Черта с два она будет ему гадать! Сегодня Кане хотелось рома — чтобы жгло горло, чтобы душу жгло, чтобы сердце — оу, сердце горело! От чего именно — гадалка не хотела даже и думать. Если не думать о проблеме — её и не будет. А если залить проблему — она утонет. Женщинаа хихикнула: ей бы самой не утонуть, хотя она не прочь поплавать в таком море.       Крыло снова ныло. В последнее время — слишком часто. И алкоголь отказывался глушить ноющую боль. Ну и тьфу на него, по сравнению с порванной душой — порванное крыло вообще не проблема, пусть и дальше болит. Кана улыбнулась. Наверняка голова Лаксаса тоже болит от запущенного в неё железного стакана. Ишь чего удумал он ещё, просить её погадать. Да как он вообще смеет в глаза ей глядеть после жизнесломавшего предательства?!       Однажды она согласилась. Сказала, мол, чем заплатишь, солнышко? Солнышко обворожительно улыбнулось — улыбался этот поганец чертовски привлекательно — сказало, что готово платить вот этим всем обаятельным телом, и было выставлено без всяких истерик и криков. Терпение ещё было. После он пришёл, повинно сложив прозрачные крылья — спригганы* гордились ими совсем зря, считала Кана, обычные мухи, и сказал, что у него в комнате на постоялом дворе осталась бутылка фейского коньяка — переоцененного из-за доставки и важности фей — и он великодушно угостит её этим напитком, стоит ей только аккуратно разложить карты перед его носом. Вот увязался. Фея сделала ещё глоток сладкого русалочьего рома, рецепт которого, по легенде, они одолжили у капитана пиратского корабля. Русалки — они проныры, знала она одну синеглазую русалку, влюблённую в лилипута истинной любовью. За-а-ави-и-идно. Женщина за всю свою жизнь была влюблена однажды и думать ей об этом не хотелось. Пришёл, маячит, бередит старую рану. Думать не хо-те-лось.       А потом спригган пришёл, чтобы занять место на лавочке рядом с ней. А занял не только на лавочке, но и в её сердце. Кана не хотела перемен — ей нравилось в этом домике недалеко от эльфийской столицы, нравилось не вспоминать о плохом и жить. Жить, мечтая когда-нибудь вмиг всё изменить. Но не сейчас. Не сейчас и не с наглым Лаксасом. А ещё она не будет ему гадать ни в коем случае, потому что в её обаятельно-лживой правде фее барахтаться нравилось больше, чем в режущей глаза, словно лук, настоящей правде прошлого. Он тогда обманул, рассказал и исчез — она не хочет думать иначе, ей так проще — любить того, кого не можешь простить.       Она потратила столько времени, врачуя собственное сердце обрывками ложной информации, что стоит ей узнать правду сейчас — Кана сломается. Ломаться ей не хотелось, ломать тоже. А ещё один стаканчик терпко-сладкого рома — безумно хотелось.       — Милый, а плесни-ка мне ещё чего-нибудь русалочьего. Эти пройдохи знают толк в рецептах! — она рассмеялась, словно сказанная фраза — отличная шутка. Кана всегда смеялась, когда было больно. А потом устало клала голову на стол и плакала — протяжно, со вкусом, смакуя каждую слезу. Так заканчивался каждый вечер в этом баре. Зеленоволосый Фрид уже привык, ему даже невероятно жалко было эту фею, но если ей так хочется — он нальёт ещё и ещё, пока она не уснёт и за ней не придёт прозрачнокрылый спригган. И бармен никогда не скажет женщине, как она уже второй месяц оказывается дома. Да она и не спрашивала: не хочется проблем — не думай о них.       Он пришёл уже за полночь, устало прикрывая ладонью рот. Лаксас устал и хочет наконец-таки выспаться. Выспаться по-нормальному, не заглядывая в это сомнительное заведение и не унося спящую гадалку домой, который находился на противоположном конце города — каким ветром её сюда занесло, спригган не знал и даже догадываться не хотел. Он каждый вечер передавал в знак благодарности за сохранённую фею бармену чаевые, хватал её и относил в её хлипенький дом. Стоит ему воспользоваться своими молниями, и от ветхой хижины не останется и следа. Как только Кана соизволит выслушать его даже под таким неясным предлогом как «погадать», он сразу заберёт её оттуда. Лаксас всегда был самоуверен.       Всё, с него хватит. Не пойдёт он далеко, надоело. Почему именно с этой женщиной так сложно? Нельзя ли просто взять выслушать и согласиться отправиться с ним хоть на край света? Лаксаса это злило: почему он готов отправиться с ней куда угодно, а гадалка нос воротит? Толкнув старую деревянную дверь, которая держалась лишь на честном слове, ногой, мужчина осторожно положил Кану на диван. Чёрт, как она живет?! Низкие потолки, бочки, низкий стол и диван. Не сравнится с его покоями в особняке. Мужчина заберёт гадалку отсюда, ей здесь не место, у него собаки в домиках попросторнее живут. В тесноте да не в обиде? Дреяр был в обиде. А вот фея была в обиде на него, но не скажет она сприггану этого никогда, даже сквозь сон, ворочаясь на неудобном диване — удобный-удобный, нельзя говорить, что всё плохо — станет только хуже.       — Карт нет, Лаксас, — шепчет Альберона сквозь сон, отворачиваясь от мужчины. — И крыла нет. И будущего… его нет.       — Нет — будет. Спи, — укладывается рядом, не желая уходить. Сегодня он остаётся, а наутро пусть думает, что хочет, Лаксас уже устал играть в прятки.

***

      Вместе с крылом болела и голова. А ещё хотелось пить, но в то же время — ничего не брать в рот. Ну, так-то лучше. Хотя бы крыло не так ноет. Фея вчера что-то говорила, ворочалась, пила и глотала слёзы вместе с русалочьим ромом, да и никакой он не русалочий, самый настоящий пиратский. Хотя какая разница Кане, если это было вчера? Что было — прошло. К сожалению, Альберона сама в это не верила. Предсказательница должна смотреть не только в будущее, но и помнить о прошлом, чтобы ни в коем случае не допустить плохого у других. У себя допустила однажды, с неё хватит, теперь запивай боль алкоголем и топи себя в тихих криках.       Рядом кто-то поёрзал. Значит, решил объявиться противный спригган. Женщина догадывалась, как она оказывалась каждую ночь в своей постели, но не хотела обдумывать это. Теперь и догадываться не надо — загадка решена, разгадка открыла глаза и уставилась на неё, лениво рассматривая. А разгадка такая притяга-а-ательная, светловолосая и уже хмурая.       — Не кричишь? — сонно спрашивает Лаксас, зевая.       — Не хочу повышать голос, голова раскалывается. Да и всё вполне прилично, зачем шуметь. Да даже будь неприлично — не имеет смысла, — Кана поднялась, расправляя материализовавшиеся** крылья. Они совсем устали в таком состоянии, да и она дома, пусть немножко расслабятся, выдохнут. Фея усмехнулась. Крылья-то выдохнут, а вот она вряд ли сможет.       — А почему ты говорила, что крыльев нет? — слышит гадалка с другой стороны старого диванчика. Она совершенно не помнила, что говорила ему что-либо, ну и пусть. Увидел — не её проблемы.       — Звезды полярной нет. Её отрезали. Забрали те самые ублюдки, которые выставили меня по твоей вине. Наверняка сожгли, — женщина пожала плечами — она привыкла спокойно говорить об этом каждым утром, стоя перед зеркалом и повторяя, что сейчас её жизнь — правильная. А вечером сама себе не верила и тому искаженному подобию себя в бутылке. Как легко говорить утром то, от чего выть хочется ночами. — Ты можешь идти, где выход — знаешь. Завтрак не предлагаю, гадать не собираюсь. Всего доброго.       Дреяр опешил. Сказанное спокойным тоном пугало больше, чем громкие крики. Крыло Альбероны и вправду было сломано в том месте, которое они несколько десятков лет назад прозвали «полярной звездой». В тоне гадалки чувствовались усталость и какое-то отрешение. Утром люди в зените самих себя.       — Может, хоть сейчас погадаешь? — спригган пытался. — Я заплачу всем, чем угодно, все деньги мира, Альберона, слышишь?       — Не нужны мне деньги, Дреяр. Ничего мне от тебя не нужно, честное слово. Голова болит, просто уходи.       Спригган быстро поднимается — не зря эти волшебные существа считались самыми быстрыми в их мире — и разворачивает к себе лицом сонную фею, хватая её за плечи.       — Нет уж, дорогая моя, сегодня ты меня выслушаешь. Выслушаешь и ответишь. Во все игры с детства я играл только ради тебя, детство кончилась, Кана, пора становиться взрослыми, — отчеканивает мужчина, вглядываясь в глаза гадалки. Глаза красивые, большие, чарующие, похожие на дубовый ствол, солнечные лучи на который падают тёплым летним вечером.       — По-другому не выйдет? Ты не отстанешь, да? Не уйдёшь из моего дома, пока снова не разрушишь его? Я ненавижу тебя, Дреяр. Ты всегда всё портишь. — Женщина устало выдыхает. Опять будет говорить, как в детстве, какой он хороший и почему ей нужно слушаться его. — Ты прав, к сожалению. Детские игры закончились уже давно, когда моё крыло резали острым ножом, а сердце — предательством. Чего ты ждал, Дреяр, скажи? Что я, только увидев тебя, со слезами на глазах от счастья брошусь к тебе в объятья? Я столько лет хотела плюнуть тебе в лицо, как ты когда-то плюнул в мою душу.       — Ты опять придумала всё сама, да? Может, тогда ты хочешь знать, почему вдруг им захотелось убрать тебя? — Лаксас внимательно смотрит на фею. Она напрягается, махая головой в разные стороны. Остановись, правда, ты не нужна! В самообмане лучше, привычнее, стабильнее. — Твой папаша-эльф заявился к ним и сказал, что тут прячется его дочурка, с матерью которой у него была интрижка. Мол, дорогие, верните дочь, воспитаю. А они черта с два вернули ему тебя, вычислили твою мать и долго говорили с ней, пока не узнали правды и от неё, и от того «благороднейшего», — Дреяр выплёвывает это слово, — эльфа. Конечно, он забрал твою мать через несколько дней, а тебя, дорогая моя, как я узнал, изгнали, а он не успел.       — Убирайся, Лаксас, — шепчет Кана, закусывая губы до боли. Физическая боль лечится лучше, чем моральная. На моральную у неё сил уже нет. Она просила его молчать, просила не открывать ей глаза, розовые очки с которых спали несколько месяцев назад. Фея поводит плечами, пытаясь сбросить руки сприггана с них. Пусть уходит. Пусть делает, что хочет. Женщина сломалась и склеиваться больше не желает.       — Послушай, я искал тебя столько лет и…       — Поздно и зря. Убирайся.       Лаксас молча смотрит в её глаза, пытаясь понять хоть что-то. Он был здесь для правды, он пришёл сюда за ней. Мужчина не хотел выливать на неё всю правду, словно ведро ледяной воды в горах грифонов, не хотел, но сказанных слов не вернёшь. Если так случилось, значит, так лучше.       Лаксас убирает руки от феи, разворачивается и молча покидает дом. Сейчас Дреяр понял, что испортил то, что скелетом оставалось от прошлого. Старые мосты надо сжигать. И строить новые.       Кана стоит, оглушённая тишиной и новыми подробностями её прошлого. Значит, объявился отец, которого она ждала, пока была совсем крохотной. Ждала, искала и верила, что он придёт и заберёт их с мамой в огромный красивый дом — у каждого эльфа должен был быть дом размером с Великий Дуб, а малышка-фея жуть как любила большие дома. И он пришёл, но только не в то время и не к тем существам. Те существа уже были испорченные, словно сгнившее яблоко, съеденное червями изнутри. Их тогда заволновало, что присутствие полукровки в их чистокровном лесу ляжет клеймом на всех фей, а значит — проблему надо решить. Чтобы решить проблему, достаточно выяснить, кто же эта проблема, и избавиться от неё. Нет полукровки — нет проблемы.       Эльф описал женщину, которая явилась к нему пару дней назад и ошарашила наличием у них общей дочери. Гилдартс порадовался — он всегда хотел детей, но только пока не планировал и не хотел планировать. А тут уже готовая дочь с готовой очаровательной матерью. Эльф проверил, не солгала ли фея, применив на той свой дар — слышать правду за ложью. Обрадовался и ринулся в лес фей, несмотря на уговоры по-тихому забрать Каночку оттуда. Они все должны знать, что у него есть дочь. Пришёл, а ему сказали, мол, вы обознались, нет у нас подходящих под описание полукровок. И вообще полукровок нет. Лучше вам поскорее покинуть священный лес. Путь тогда в него был свободный, не то что сейчас — спрятались за семью замками, боятся чего-то, а вот чего — сами не знают.       Гилдартс ушёл, не сумевший воспользоваться своей магией — Великое Древо глушит всю инородную магию, кроме волшебства своих деток-фей. А эти старейшины публично изгнали ничего не понимающую полукровку, отрезали крылья — она их не достойна, она — «грязная». И жили себе счастливо, пока в Священном лесу не произошёл переворот — добро восторжествовало.       Кана устало опустилась на стул, рассматривая стоящую перед ней бутылку эльфийского вина. Хотелось покрепче, но идти куда-то сил не было. Выходит, она зря жила той мыслью, что Лаксас был предателем, зря находила всё новые и новые доказательства этому обвинению, зря кричала на него и гнала, а он ведь искал её. А родители, наверное, поверили, что она погибла, ребёнком изгнанная из поселения. А Дреяр не верил и искал.       — Какая же я дура! — восклицает фея, опрокидывая ещё один стакан вина. Напиток растекается по организму, врачуя душевные раны. — Он пришёл, а я!..       — А ты выставляла меня за дверь и кидалась разными предметами, — мужчина, облокотившийся о дверной косяк, рассматривает расстроенную гадалку. Та шмыгает носом, поднимается — но утреннее похмелье и нездоровый образ жизни не дают ей устоять на ногах, из-за чего Альберона хватается за стол и вновь опускается на стул. — Лучше сиди, не хватало тебя ещё к лекарю нести, живёт он ещё дальше, чем стоит твой кабак. — Он садится напротив, беря руки Каны, тянущиеся вновь к бутылке, в свои.       — Я совсем глупая, Лаксас? — выдыхает женщина, прикрывая глаза. Она и вправду глупая. Всю жизнь шла по фантомному мосту иллюзий, спотыкалась на неровной дороге и укрепляла её мыслями, что предателем является друг детства. Всё вышло слишком банально — ошибка отца стоила фее возможности полёта. Но это меньшее, что она готова заплатить за знание того, что у неё есть семья. — И тебя обидела, да что же, я тебя сжечь хотела, а ты нянчился со мной. Выходит, это я всё рушу. Сама. Глу-у-упая, — фея и готова унять слёзы, но они не унимаются, падают прямо в бокал с вином, а спригган держит её руки, не даёт ей выпить.       — Не отрицаю. Но ты всегда можешь опереться о моё плечо, я совсем не против. — Он самодовольно улыбается, а его сердце пропускает удары при виде ревущей предсказательницы. Ничего, так надо. Она умная и сильная, пусть всё прошлое выходит вместе со слезами на этом очаровательном лице. — А то, что было, — забудь! Просто забудь! Выброси из памяти всё, что заставляет лить слёзы. Если опять вспоминаешь — сморгни их и смотри вперед, поняла, Кана? — Он сжимает ее ладони, которые фея вырывала, чтобы утереть слёзы. Солёный вкус слёз смешался с терпким вкусом алкоголя. Ужасно невкусно и чертовски завораживающе! — Поплачь, дорогая моя, я так много лет хотел тебе сказать одну-единственную фразу: давай всё-всё забудем и начнем заново?       Спригган уверен, Кана согласится. Согласится и пойдёт вместе с ним, не оборачиваясь назад. Там, в лесу фей, много чего было, много чего есть, много чего будет, а они будут в фамильном доме Дреяров строить прекрасное будущее.       Фея была сильной всегда. Когда больно внутри — делай больно снаружи, физическая боль отвлекает. Когда больно снаружи — запивай чем-нибудь высокоградусным. А слёзы льют только девчонки, которые потеряли больше, чем приобрели. Кто знает, что приобрела Кана, успокоившись и ответив мужчине, бросающей вызов фразой:       — Заново, значит, заново. — Гадалка высвободила руки из рук сприггана и протянула ему ладонь. — Я — Кана Альберона, полукровка, у меня нет части крыла, нет хорошего дома, но есть выпивка, карты и чувства к тебе, Лаксас Дреяр.