Сredo, quia absurdum

      Она любила раскладывать свои карты волшебные в определенном порядке, любила толковать непонятный многим смысл. Никому непонятный. Лишь ей. Эта колода карт уже не очень молодой барышне была дорога слишком. И слишком ненавистной. Именно этой колодой она нагадала ему скорый приход. И ошиблась. Впервые ошиблась. Впервые позволила внутреннему стержню дать слабину. И впервые закинула эту колоду карт в старую шкатулку, где хранила сверкающий обломок собственного темного крыла. Это были карты из того самого Леса, где забрали ее крыло, постыдно выгнав. Карты, которые она поклялась никогда не брать. И нарушила эту клятву. Погадав для него. Вообще впервые погадав.       Это же больно, когда ножом в спину прилетает то, что ты дарил с открытой душой. С открытым сердцем. Вот ей и прилетел этот удар по крылу. Красивому темно-синему крылу с мерцающими песчинками-звездами по периферии. Оно было похоже на темную-темную зимнюю ночь, когда небо кажется таким низким, что достает до одиноких веток деревьев, совсем раздетых и смущенных. Ее крылья были гордостью всего Леса Фей. Места, где все жило аурой добра, вдохновения и любезности. Сейчас. Но тогда, когда она еще не попробовала терпкий вкус алкоголя, когда не разложила свой первый пасьянс, снаружи все было так, как сейчас, а внутри таился мерзкий запах обмана и копоти.       Вспоминая свою пережитую историю, полукровка* тяжело вздыхает, берет в руки саке и пьет без зазрения совести прямо из бутылки. Эти воспоминания, так прочно связанные с ним, она всегда вспоминала одна в компании колоды карт и очередной бутылки спиртного.       Она тогда была молодой феей, которая не узнала ещё свои способности. Феей, которая не была полностью феей. Ее мать скрывала эту постыдную тайну ото всех. Но своей дочери она должна была рассказать. И девушка знала это. И никогда. Никому. Не говорила. Кроме него.       Он был ее другом. Лучшим другом. С ним она могла поделиться всем. Даже тем, что не истинная фея она. Он никогда и никому не говорил. Но все хорошее рано или поздно заканчивается. И ее хорошая жизнь закончилась, когда в темную зимнюю ночь розовые очки спали с ее светлых глаз. Тогда ее волосы постыдно и прилюдно обрезали. И крыло. Правое крыло обрезали. В месте, где затейливые узоры переплетались в сверкающую звезду. И тогда она заметила светлую макушку среди скопления множества фей.       За два дня до этого исчезла ее мать. Наверное, она знала, что грядет то, что изменит их с дочерью жизнь. И тогда она нашла в своей сумке аккуратно сложенную колоду карт.       Ее изгнали из Леса и приказали никогда не возвращаться. Тогда они говорили мерзкое «полукровка», а она выплевывала им в глаза резкое «сдохните». Тогда Кана Альберона стала той, кем является — со сломанным для всех крылом, с резкими словами и спрятанной где-то внутри ненавистью к нему. Именно он и предал ее. О ее тайне не знал никто. Кроме матери и его.       В ту ночь девушка впервые разложила колоду на холодной и сырой от дождя земле. В ту ночь она нашла настоящую себя. Пусть и потеряла слишком многое. И разложила она эту колоду с целью узнать, придет ли он посмотреть ей в глаза или нет. Но она ошиблась. И спустя двенадцать чертовых лет Кана убрала карты в плотную шкатулку.       Он так и не пришел. Не извинился за сломанную жизнь. Старая рана кровоточила часто. А он не помог ей.       Какой же глупой стала эта женщина, если ждала, что он придет. А сейчас она резко поняла, что уже давно устала ждать, надеяться и верить. В какой-то степени она ему благодарна. За этот урок. За разбитые розовые очки и потемневшие глаза. Благодарна за то, что когда-то даже у нее был такой неправильный друг.       Кана прошептала тихое «спасибо». И дверь открылась.       — Ну здравствуй, Альберона, — ухмыляясь, он посмотрел на ее глаза, ожидая увидеть прежний блеск. Но в глазах были непонятное безмолвие и темнота.       Она, увидев его, сквозь зубы прошептала:       — Убирайся к чертям, Лаксас Дреяр!