Преступление и наказание

Ломка, должно быть, сошла с ума и не отпускала уже третьи сутки. Почти все это время Глеб проспал, накрывшись двумя одеялами. Вокруг валялись упаковки от снотворного и обезболивающего. Последнее кончилось, и боль, наконец, заставила Глеба подняться с кровати. Лицо его в зеркале выглядело страшно. Глаза опухли, веки почернели, двухнедельная щетина скрыла нижнюю часть лица. Тело не слушалось, и суставы едва гнулись - единственным желанием было закрыть глаза и погрузиться в сон снова, и может быть, не просыпаться больше никогда. Но хотелось в туалет, и давно - до боли. Глеб вспомнил, что тупая боль нередко посещала его, но он не давал ей шанса развернуться - то порошок, то укол, то таблетка. Он доплелся до туалета, обнажил пенис, опустил глаза вниз. Увиденное ему не понравилось. В поликлинику он пришел на следующее утро. Анонимный прием стоил недешево, но иного варианта не было. В коридоре он сидел, угрюмо спрятавшись за волосами и стеклами очков, и думал про маленькую Дашу. Предварительная консультация немного успокоила его. Медсестра молча ввела иглу в исколотую вену, не задавая лишних вопросов. Глеб получил таблетки для снятия симптомов. На следующий день подоспели анализы, которые успокоили его окончательно. Несмотря на абсолютно нездоровый образ жизни, он легко отделался. - Повезло, что без осложнений, - сказал седой доктор, - Вероятно, долгое время протекало бессимптомно. Но вы, наконец, добили свой иммунитет. Остальные параметры в норме, но это ненадолго, - добавил он и посмотрел на Самойлова строго, поверх очков. - Как долго это длилось без симптомов? - Пару месяцев запросто, - ответил врач, припечатывая штампом рецепт для предъявления в местной аптеке. Глеб взял бумажку, спустился за лекарствами, вышел на улицу, щурясь под очками на яркое солнце. Обещание всегда и во всех случаях использовать презервативы нарушалось редко. Но не должно было нарушаться вовсе. Он пытался вспомнить всех своих партнерш за два месяца, но помнил лишь смутные силуэты, лишь ощущение от этих женщин, но не их самих. В кармане лежали брошюры, прихваченные в поликлинике. Он внимательно изучил описание своего недуга, а также - список возможных осложнений. Симптомы действительно могли долго не проявляться или проявляться минимально. Не сразу 13-летняя поймет, что с ней что-то не то. А если поймет, куда она пойдет с этим? К участковому гинекологу? Глеб стал фантазировать. Он мог отправиться в концертный зал, где девочка его поймала, и попытаться расспросить о ней. Но расспросить кого? Как? Зачем? Привлечь к себе внимание? Вызвать слухи? Арест, обвинение, тюрьма... Нет, следовало ждать, когда девочка сама объявится. А она объявится, он вдруг стал в этом уверенным. Хотя еще недавно убедил себя, что никогда больше не услышит о ней, потому что вся эта история стала последним, о чем ему хотелось думать. А если услышит, то сделает вид, что не знает, а если она обвинит его, то время уже прошло и она ничего не сможет доказать... теперь же он мысленно молил ее, чтобы она разузнала его номер телефона и стала названивать, подобно прочим сумасшедшим малолеткам, жаждущим внимания кумира. Он смог бы предупредить ее и рассказать, как посетить врача, дать денег на анонимный прием и лечение... Нет, нет. Никто не будет соблюдать анонимность, когда речь идет о 13-летней девчонке, растленной и зараженной... под воздействием наркотиков... Сколько дней в крови остаются следы кокаина? Глеб зашатался. Ужас совершенного и страх разоблачения медленно поднимались в душе; больше невозможно было игнорировать их. Иммунитет у подростка сильный, продолжал размышлять Глеб. Могла ли она вообще не заболеть? Могла бы перенести инфекцию незаметно и вылечиться сама собой? Что с ней вообще? Гордится ли, что первая среди подружек стала женщиной? Что ее лишил девственности ее кумир? А если начнет хвастать... Никто ей не поверит. Глеб обнаружил, что сидит в небольшом сквере, вжавшись в скамью. Несмотря на теплую погоду, его бил озноб. Он вскрыл упаковки с лекарствами, проглотил антибиотик, противомикробное, иммуностимулирующие. Запить было нечем, таблетки стояли в горле, медленно погружаясь в пищевод. Глеб с удовольствием залил бы их ста граммами водки, которые, заодно, помогут и согреться. Но спиртное во время лечения принимать запрещено... “Запрещено так запрещено, - сказал себе Глеб, - Есть вещи и получше водки”. Он встал, добрел до перекрестка и замахал рукой такси. *** Телефон зазвонил, когда Глеб, шатаясь, как лунатик, проходил мимо аппарата, валяющегося у зеркала в коридоре. Он взял трубку машинально, нажал “ответить”, и уже потом осознал, что на экране светилось короткое слово “мама”. - Сынок, через два часа буду на Казанском. Встретишь? Говори скорее, батарея разряжается. - Привет, мам. Голос тотчас же предал его - сказались сутки почти без чувств. - Вот это да. Как же ты без предупреждения? - Говори скорее, сигнал пропадает... - Я не в Москве. Я попрошу Вадика. Ты ему звонила? Я завтра уже вернусь. Давай, я наберу его... Раздались короткие гудки, связь оборвалась. Глеб собрал шприцы, ложки, вату, завернул все в несколько слоев газет и отнес на кухню, в мусорное ведро. Потом достал. Потом положил опять, взял ведро и отправился на лестничную клетку к мусоропроводу. Этот вояж настолько измотал его, что, вернувшись, он присел прямо в коридоре, прислонившись к двери и уронив ведро. Сердце колотилось, как после отчаянного бега, пот катился по лбу, вискам и губам. Он закрыл глаза и на несколько минут погрузился в забытье. Потом вскинулся, с трудом встал и ухватился за телефон. “На вашем счете недостаточно средств”, бесстрастно сообщил автоответчик. Глеб представил себе маршрут к ближайшему автомату Qiwi и заплакал сухими, бесслезными рыданиями. Просидел, раскачиваясь, еще около 15 минут на полу в коридоре, затем вспомнил о надоедливых фанатках, частенько дежуривших возле его подъезда, и приободрился. Посмотрел на часы: девицы как раз должны были вернуться из своих школ и училищ и встретить их было весьма вероятно. Глеб нацепил темные очки, куртку с поднятым воротом, взял сигареты и вышел из квартиры, не заботясь даже запереть дверь. Фанатки были на месте. Они оккупировали скамейку в глубине двора, подальше от детской площадки. Сидели, как нахохленные воробьи, в окружении шелухи от семечек и не доброшенных до урны окурков, сжимали в лапках с черными ногтями бутылки дешевого пива. При появлении Глеба привычно вскинулись и впились в него жадными взглядами. Когда поняли, что Самойлов направляется прямо к ним - засуетились и попятились. Видимо, опасались очередного приступа гнева музыканта из-за мусора и жалоб соседей. - Привет, девчонки, - хрипло сказал Самойлов. Ответом ему был нестройный щебет и взгляд шести пар глаз, полных обожания. - А сгоняйте в ТЦ, киньте мне пятихатку на телефон, - он протянул купюру, - Пожалуйста, - добавил, подумав. Девочки с восторгом переглянулись. За свои деньги Глеб был спокоен - он знал, что девчонки с удовольствием заплатили бы за него сами, если бы это было им по карману. - Номер-то знаете? - Знаем! - закивали они. - Спасибо. Только быстро, - сказал Глеб. Две девочки стартанули за угол, а он встал у подъезда и поджег сигарету. Оставшиеся фанатки смотрели на него, не отрываясь. Сигарета стала душить; в глазах потемнело. Меньше всего он хотел упасть в обморок под взглядом этих внимательных, безумных глаз. Поэтому, не гася окурок, скрылся в подъезде - и добрался до своего 13-го этажа, сидя в лифте на полу. Телефон не оживал. Время тянулось кошмарно медленно. Когда звонила мать? Полчаса назад, час, два или три? Или вчера? Проклятые сучки не торопились положить денег, а каждая минута ожидания была пыткой и ему, и матери, если она уже прибыла в Москву. Глеб пытался вспомнить, когда она предупреждала его о приезде, но не мог. В который раз услышав “на вашем счете...” он отбросил телефон, лег на кровать и снова ненадолго отключился. Открыв глаза, он увидел, солнце уже успело довольно далеко перебраться по небосклону и било прямо в его окно. Глеб подскочил, набрал номер брата, дождался ответа. - Мать едет, - сказал он вместо приветствия, - Встретишь? - Уже встретил, - недовольно сказал Вадим, - Она час проторчала на вокзале. Мы не могли до тебя дозвониться. Ты где? - Нигде. Я не могу щас. Отмажь меня до завтра. Скажи, я не в городе. Хоть немного переломаюсь... - Ооо... Ясно все. Ладно, удачи. Глеб лег в кровать. Самочувствие было ужасным. Хотелось двигаться, при этом он был абсолютно обессилен. Некоторое время он лежал, судорожно дергая руками и ногами просто ради того чтобы сбросить напряжение с мышц. Вскоре сил не осталось и на это. Безвыходность и безысходность душили его, а он не мог даже стонать или бить по кровати кулаками. Глебу казалось, что он паралитик, запертый в недвижном теле и обреченный на бесконечную агонию внутри собственной головы. Выпив еще снотворного, он полчаса шатался по квартире из угла в угол, из кухни в комнату, дыша, как раненный зверь, и раскачиваясь, как пьяный. Наконец, таблетки смилостивились над ним, и Глеб смог уснуть. *** Утро следующего дня началось с ощущения теплой и нежной руки, заботливо гладящей его лоб. Более родной и знакомой, более желанной и совершенной близости, чем касание этих рук, Глеб не знал и даже не пытался искать. Он наслаждался лаской, пока не проснулся совсем, и боль в голове и внутренностях не обрушилась на него с новой силой. И заплаканное лицо матери, такое родное и любимое, лишь в первую секунду обрадовало его. В этот миг Глеб почувствовал себя спасенным и согретым. А потом все стало, как было вчера. - Я ничего не мог сделать, - развел руками Вадим, притулившийся на стул возле окна. Глеб вымученно улыбнулся. Привстал на кровати, но тут же согнулся к полу и его вырвало. Ирина Владимировна отпрянула. Вадим скорчил лицо, как при сильной боли, и отправился искать ведро и тряпку. Они обнаружились в туалете, и, вынося их, он столкнулся в дверях с братом, который с перекошенным, землистым лицом рванул на себя дверь и заперся изнутри. В комнате Вадим громко и настойчиво уговаривал мать уйти, убеждая ее, что он сам позаботится о брате и привезет его, как только тот немного придет в себя. “Покажи вены, черт тебя возьми! Вадик, покажи мне вены!” - кричала Ирина Владимировна в ответ. Очевидно, сын отказывался выполнить ее требование. Глеб сжался на полу туалета, чувствуя невыразимое, всепоглощающее желание умереть. - Эй! - наконец постучал к нему Вадим, - Глебка, открывай. Младший не реагировал, Вадим короткими и сильными рывками дергал дверь, стараясь без лишнего шума расшатать и вырвать шурупы на шпингалете. Через несколько минут это ему удалось. Металлическая защелка со звоном упала на плитку, дверь открылась. Стало слышно, как рыдает в комнате мать. - Быстро, - сказал Вадим, поднимая Глеба с пола и усаживая на унитаз. В руках его была сигаретная пачка, а в одной из сигарет сделано потайное хранилище для порошка. Но Глеб не смог даже вдохнуть его - нос отек и был полностью заложен. Под ворчание Вадима о напрасном переводе продукта он кое-как втер героин в десны и откинулся на кафельную плитку. Избавление от боли и легкая волна кайфа показались абсолютным, невероятным чудом. Это было несравненно ярче, благодатнее и трогательнее, чем та секунда счастья, когда он увидел при пробуждении маму. - В ванную, быстро, - скомандовал Вадим, хватая его за грязный, мокрый рукав. - Пожалуйста, прости меня, - сказал Глеб, заходя в комнату с головой, замотанной полотенцем и замирая в объятиях женщины. Из-под закрытых ресниц матери катились слезы: она понимала, что именно помогло ему прийти в чувство.