Преступление и наказание

*** На столе россыпью лежали стодолларовые купюры. Ирина Владимировна с решительным, серьезным видом сидела за столом вместе с сыновьями. - Не спорить, - тихо и твердо произнесла женщина. - Да как же не спорить, - с горечью и досадой воскликнул Вадим, - Это немыслимо. Мы, извини за пафос, рок-звезды, одни из самых популярных в стране, мы полные залы собираем. А ты, мама-пенсионерка, залезаешь в долги и просишь принять от тебя денег?! - Я знаю, что у вас проблемы. Что музыку перепродают пираты, концерты дают мало, и вы все сразу тратите... Что вы сами в долгах. Пусть эти деньги пойдут на лечение и ни на что больше. - А ты знаешь, - сказал Глеб мрачно, - Что с психологической точки зрения платить должен сам пациент. Так что обязательно я сам должен найти денег, иначе подсознание не будет считать лечение ценным. - Знаю. Вот пройдешь терапию, дела поправятся, потом отдашь мне все. - А ты еще и валюту взяла! Ты вообще в своем уме? А если дефолт, как в 98-м, потом в десять раз больше переплачивать? - продолжал Глеб. - Мама, ты вообще не должна была делать все это, не посоветовавшись с нами. Ни ехать сюда вот так, сюрпризом, ни брать в долг, ни договариваться с клиникой, - сказал Вадим, - Во-первых, Екатеринбург не годится, надо Подмосковье, чтобы мы с Глебом могли быть на связи по работе и... - Какая еще работа? В Свердловске клиника отличная, это я тебе как врач говорю. - Да не в этом дело. Слушай, - Вадим взял мать за руку и заглянул ей в глаза, - Деньги ты забираешь, и мы с тобой вместе завтра же переводим их обратно Михаилу Борисычу. Глеб ложится в клинику на днях, я заплачу из собственных запасов. Не спорь. - Исчезни куда-нибудь, - тихо сказал Вадим брату, когда Ирина Владимировна легла спать, - На пару недель хотя бы. Мы обязательно ляжем на лечение, оба. Но пусть она пока успокоится. - Какая же ты подлая свинья, - сказал Глеб, - Я считаю, что человек должен знать правду, какая бы горькая она ни была. - Правду?! - зашипел Вадим, - Если себя не жалко, то пожалеть мать ты можешь? Ты не видел, что с ней было! Не видел, что едва о стену головой не билась, когда я пытался ей помешать ехать к тебе. - Из-за того, что не помешал, она и страдает! Я тебе говорил - удержи ее! А ты, сука, еще мне добавил дозу, хотя я почти переломался. - Почти?! Ты себя видел со стороны? Полудохлое, вонючее животное, даже хуже. Тебя нельзя было вообще никому показывать, не то, что матери. Глеб злобно посмотрел на него, сжимая кулаки. - Слишком часто употребляешь, - Вадим испытывающе заглянул брату в лицо, - Ты осознаешь, что так серьезно подсесть можно? Глеб оттолкнул его. - Раньше надо было беспокоиться, братик. - По ходу, мне самому придется одалживать денег на твое лечение. - Собой займись, - плюнул Глеб, - Вечно лезешь, куда не просят, а когда просят, на хуй посылаешь, да еще унижаешь. - Когда я тебя послал хоть раз? - Неважно уже. - Когда ты просил задержать ее? Я пытался. Но поверь, ситуация была такая, когда лучше уступить. - Ты тупица, - Глеб раскраснелся и разволновался куда сильнее, чем можно было ожидать, и глаза заблестели слишком сильно, - Заткнись! *** Такси подъехало к подмосковному санаторию “Новый день”. Трое Самойловых вышли, водитель глушить двигатель не стал. На плече у Глеба была спортивная сумка. Мрачный и грустный Вадим пожал брату руку. Мать обняла его, поцеловала и долго провожала взглядом, пока тот шел к дверям санатория. Глеб прошел через пропускной пункт, уточнил у охранника, как добраться в приемный корпус, и в течение следующего часа слушал дифирамбы клинике, которая обещала решить все его проблемы с героином раз и навсегда. Когда предварительная консультация подошла к концу, он поблагодарил доктора, обещал связаться с ним позже, чему врач демонстративно не поверил, и вышел на улицу. Заранее заказанная машина ждала его, чтобы отвезти обратно в город. На время изгнания Глеб собирался снять небольшую квартирку в районе Чертановской. Приехав на место, он обнаружил, что это даже не квартирка - а гостинка почти из одной только комнаты, с картонными стенами, ремонтом двадцатилетней давности и замызганной плитой в углу. Газовых плит Глеб не видел с Асбеста и на всякий случай полностью перекрыл вентиль, решив, что ему с его рассеянностью и дурными привычками лучше не подходить к плите ближе, чем на метр. Вечером Вадим привез ему гитару и метадона, и обещал выпроводить мать в Екатеринбург в конце недели. Глеб жадно схватился за гитару и ответил, что скрываться ему совсем не в тягость, и нет ли у Вадима с собой немного белого? Ну, или черного, на худой конец. У Вадима не было. Первые два дня Глеб коротал время книгами, алкоголем и снотворным. И небольшими, совсем скромными порциями героина, для того чтобы приглушить ломку, и который он не колол, а вдыхал. Настроение от этого не поднималось. Порошка у Глеба оставалось совсем немного, и самым экономным способом употребить его по-прежнему оставался укол. На четвертый день Глеб сходил в аптеку за шприцами и снова включил газ в квартире. Пациенты санатория должны были соблюдать довольно суровый режим и имели право на звонок или встречу с родными лишь один раз в неделю. Ирина Владимировна собиралась дождаться в Москве первого звонка от сына. Глеб со страхом и горем думал о том, как ему придется врать матери и как легко будет выдать себя. Чем ближе был тот день, тем невыносимее Глеб себя чувствовал. Телефон периодически звонил, но Самойлов не брал трубку, притворяясь, что лишен связи. Хотя в его тягостном настроении он был бы рад поговорить даже с наглыми фанатками. В понедельник наркотик кончился, а во вторник утром Глеб, испытывая физические и душевные муки, час беседовал с Ириной Владимировной, рассказывая о сеансах психотерапии, сокамерниках-пациентах и своих грустных санаторных мыслях. - Когда собираешься домой? - спросил он как бы невзначай. - Не знаю, сынок, - честно ответила мать, - Мне здесь как-то спокойнее, как будто я ближе к тебе. И Вадик очень сильно поддерживает. “Вадик поддерживает”, - простонал Глеб в подушку. День тянулся невыносимо медленно. “Вадик, сколько мне тут еще торчать? Лицемерная тварь”. Снова, как огнем, его жгло воспоминание о том, как он говорил Вадиму о сексе, девственности, проникновении - а потом и воспоминание о том, как Вадим отверг его. Глеб старался не вспоминать о том разговоре, но иногда, когда было особенно плохо, как сегодня, все горести и разочарования наваливались на него, и унижение было невыносимым. Глеб думал, что не решился бы совершить то, о чем просил. Что взял бы свои слова назад, как только дурман наркотика рассеялся бы. И все это было бы очень неловко и нездорово, но не так унизительно и больно. И особо мерзко, как от жалости, как от подачки было после того поцелуя, с которым полез к нему Вадим под вечер. Глеб до сих пор содрогался, вспоминая. Он думал о разных мужчинах, с которыми можно провести такой эксперимент, но не мог представить того, кто показался бы ему привлекательным. При мысли о сексе все вызывали отвращение. И никому он не мог бы довериться, кроме проклятого Вадима, с которым вопрос был закрыт навсегда. “Зачем тебе это дерьмо?” - вслух сказал Глеб, приподнимаясь и мутным взглядом обводя комнату. Засмеялся горько и презрительно. “Даша”. Где-то здесь, в городе маленькая девчонка, возможно, мучилась от боли, не понимая, что с ней, скованная страхом перед родителями и врачами. “Позвони мне...” - прошептал Глеб. Словно в ответ на просьбу телефон издал звонкие аккорды. Глеб подскочил, дрожащими руками схватил трубку. Звонил всего лишь приятель Лева. Глеб, не колеблясь ни секунды, принял вызов и тотчас же ощутил страх - нарушен запрет Вадика. Собственная реакция настолько взбесила его, что вместо приветствия он с ненавистью рявкнул в трубку “Что надо?!” - Ничего, - немного растерянно сказала трубка, - Сорри, не хотел мешать, давай. - Нет, стой. Извини и ты. Так чего надо? - Эээ... - Ну? - Вообще хотел узнать, не хочешь ли тряхнуть стариной и заглянуть на ЕвроРейв. - Хватит с меня рейва. Я вообще это... как бы реабилитацию прохожу. Подлечиться немного решил. - Да ты что? Тогда конечно, вопрос отменяется. - А где все будет-то? Не, просто спросил. Ну, давай. *** Дымный, таинственный, сверкающий десятком стробоскопов клуб принял Глеба в свои объятия, подхватил и увлек в музыку. На некоторое время даже ломка отпустила его. Тело знало этот звук, этот ритм и этот свет. Оно предвкушало избавление от боли, ночь в движении, экстази, поцелуи и быстрый жаркий секс в где-нибудь в укромном месте. Таблетки нашлись быстро; Глеб проглотил их, ожидая, как в 90-е, крыльев за спиной. Вместо них родилось разочарование. Едва ли полчаса он провел на танцполе, прежде чем голова закружилась, ноги стали ватными, а боль в теле вернулась. Глеб купил водки, приткнулся в углу клуба на диване и провалился в забытье. Очнулся он от того, что кто-то тормошил его за плечо. Сколько времени прошло, Глеб сказать затруднялся. Судя по тому, что людей в зале стало меньше и двигались все, будто машины, не отвлекаясь на общение и друг на друга - была уже глубокая ночь. За плечо Глеба тряс парень неопределенного возраста, с наглым выражением лица, одетый ярко и кичливо. Он, похоже, давно наблюдал за Глебом, прежде чем разбудить его. - Живой, - довольно улыбнулся он. Глеб вздрогнул. Сам он сейчас представлял собой довольно жалкое зрелище - помятый и измученный, ставший как будто еще более маленьким, с темными провалами вместо глазниц. - Ломает, да? - сказал собеседник слишком радостно и бодро. - Меня зовут Шустрый, меня тут все знают. Глеб закрыл глаза и снова привалился спиной к стене. Парень сладко улыбнулся, наклонился к его уху и прошептал: - Надо че? Винт, скорость, ешки? Кокс - всего полторы сотни. Глеб открыл один глаз. - Или тебе серьезнее чего? - А есть? - спросил Глеб, хватаясь за карман и проверяя наличие денег. - А то. Пойдем. Парень вытащил Глеба из общего зала, прошел мимо зловонных, грязных туалетов и вышел на улицу, на задворки клуба. Здесь было спокойно. В ночи мерцали огоньки сигарет и слышны были тихие голоса и иногда - тихие стоны. - Двести баксов грамм, - сказал Шустрый. Глеб молчал. - Половину? Четверть? Дозу? - продолжал собеседник, нагло и насмешливо глядя на Глеба, едва стоящего на ногах. - Че, совсем денег нет? Глеб молча вытащил всю наличность, что у него оставалась и, не считая, передал барыге. Тот быстро пересчитал, усмехнулся и положил бумажки себе в карман. - Отсоси и доза твоя. От неожиданности Глеб не сдержал улыбку. Оглянулся. Парень нетерпеливо облизал пухлые, будто сальные губы и дернул его подальше от выхода, в темноту. Глеб вопросительно посмотрел на молнию его джинсов. - Давай, не тупи, - парень расстегнул замок и взял себя за член. Глеб опустился на корточки и снова завис, глядя на вялый, сморщенный орган. Нерешительно протянул руку, дотронулся. - Ты че за целка? Тебя научить? Слово “целка” стукнуло Глеба, как электрический ток. Он вдруг почувствовал, что возбуждается. - Чего делать-то? - глупо спросил он. - Соси. Глеб закрыл глаза и послушаться. Вкус был довольно мерзким. Но ощущение плоти, которая прямо во рту твердеет и увеличивается в размерах, оказалось довольно занимательным. Член распрямился, окреп и решительно толкнулся Глебу прямо в горло. Тот закашлялся, отодвинулся. - Ебать ты мудак, - пробормотал Шустрый, двигая бедрами и держа Глеба за затылок. Стоять на корточках оказалось дико неудобно, и Самойлов опустился на колени. Символичность и эротизм стояния на коленях он тоже чувствовал остро. “А потом можно развернуть и выебать”, - подумал он, будто не о себе. Этот вариант сейчас не казалось ему чем-то чудовищным. Но улица, грязь, отсутствие презервативов... Глеб всего лишь хотел вмазаться. Член равномерно входил и выходил через открытый рот, губы смыкались вокруг него, рука двигалась по стволу в ритм, как он сам любил с девчонками. Движения стали автоматическими. Через некоторое время парень затрясся, крепко вцепился в волосы Глеба и вылил ему в горло порцию соленой, теплой спермы. Музыканта едва не вырвало; он с отвращением дернулся и долго и громко кашлял, отплевываясь. - Пойдем, - недовольно сказал Шустрый. Они вернулись в клуб, прошли по коридорам в задние комнаты, парень сказал что-то мрачному человеку с лысой головой, и тот достал из небольшого чемодана крупный белый пакет. Барыга открыл его, приготовил ложку, шприц, жгут. - Руку давай. Глеб, чувствуя невыразимое, вибрирующее восторгом предвкушение, протянул руку. В общий зал Шустрый вывел его, едва стоящего на ногах, держа за предплечье. Он был плотнее и на голову выше Самойлова, и тот рядом с ним выглядел почти ребенком. Сгрузив музыканта на ближайший диван, парень встал неподалеку и с наслаждением закурил. Лысый здоровяк из задних комнат тоже вышел в зал, и они с Шустрым стали переговариваться, плотоядно глядя на Глеба и делая неприличные жесты руками. Молодой черноволосый парнишка, совсем пьяный, уставший, и уже оттанцевавший свое в эту ночь оказался рядом с Глебом и тоже потряс его за плечо. Он переглянулся с Шустрым и его напарником, нахмурился и сделал попытку приподнять Глеба, улетевшего в свои наполненные счастьем миры. - Эй, че надо? - Шустрый подошел к нему. - Человеку плохо. На такси бы его посадить... - А тебя ебет? Пускай лежит, он на героине. - А тебя - ебет? - разозлился паренек, - Обчистить его хочешь, или чего похуже? Чувак нормальный, одет нормально... Надо помочь человеку. - На хуй пошел, - зашипел Шустрый. Лысый внимательно смотрел на обоих, но не вмешивался. - Сам ща пойдешь, - не сдавался паренек. Шустрый толкнул его и получил толчок в ответ. Глеб с трудом разлепил глаза, бессмысленно и немного удивленно поглядел на обоих. - Так, разошлись, - появился один из охранников клуба, - Че такое? - Да просто чуваку хотел помочь, - воскликнул пьяный паренек, - Вижу, плохо человеку, а эти двое пасут. Че им надо? Охранник пристально посмотрел прямо в глаза Шустрому. В конце концов, тот махнул рукой и отвернулся. Лысый тоже потерял интерес к происходящему и скрылся в служебном помещении. Добросердечный паренек и охранник подхватили Глеба под руки и вывели на улицу. Глеб после пары минут уговоров выдал свой адрес, парень сунул деньги таксисту и машину тронулась. *** Сон из сплетения бессмысленных образов и ощущений плавно переходил в реалистичный кошмар. В этом кошмаре был все тот же клуб и Шустрый, так же облизывающий свои губы, смотрящий жадно и нагло. Он прижимал Глеба к земле, сидя на его спине и не давая пошевелиться. Глеб с трудом дышал под его тяжестью и боялся, что у него переломится позвоночник. Вокруг замелькали лица - бездумно танцующие остановились и теперь все смотрели на них: кто с жалостью, кто с презрением, кто с отвращением. Глеб почувствовал боль - настолько сильную, что крик застрял в его горле, глаза обжег огонь, будто в них полопались все сосуды, ногти судорожно вцепились в бетонные плиты. Сознание Глеба разделилось надвое: одна его часть обезумела от страдания, ужаса и стыда, вторая кричала и смеялась: “Еще, еще! Я хочу умереть под тобой”. Затем он будто бы увидел себя со стороны, лежащего в луже собственной крови, полуобнаженного, в разорванной одежде. - Заканчивай с ним, - раздался голос над его головой. Кто-то схватил его за плечи и перевернул на спину. Глеб увидел лысого здоровяка с огромным ножом. - Нет, пожалуйста, нет! - раздался из толпы плач Даши, 13-летней девочки, отчаянно протягивающей к нему руки, - Не трогайте его, это Глеб Самойлов из “Агаты Кристи”, помогите ему кто-нибудь, пожалуйста! “Не надо ей это видеть”, успел подумать Глеб, перед тем как нож с размаху вошел в его горло. Он открыл глаза. Кажется, он действительно лежал на асфальте и сейчас кто-то перевернул его на спину. Светало. Над ним высился подъезд его дома, а рядом стоял пожилой пьяный дворник, устало опираясь на метлу.