Поднимаясь из Ада

Себастьяну казалось, что ему давно уже пора бросаться к собственной супруге и забирать её от матери. Он понятия не имел, откуда взялась такая настойчивая, болезненная мысль, но она не оставляла его в покое, не отпускала ни на одно мгновение, повторяясь, словно какая-то странная, непонятная и назойливая идея, прокручиваясь в голове всё с новой и новой силой. Желание примчаться к Клэри было просто невообразимым, и он оказался вынужден подавлять его в себе всё больше и больше с каждым мгновением. Это невозможно – просто так прожить жизнь, предоставляя ей возможность поворачивать то вправо, то влево, то и вовсе вихрять так, что не возможно поймать реальность за хвост. Он хотел стать хозяином ситуации, вот только оная давно уже вырвалась из его рук и не собиралась туда возвращаться. Себастьян, тем не менее, сейчас, вместо того, чтобы быть с женой, вынужден был отправляться к Валентину. Эти встречи, прежде – вполне равнодушные, теперь вызывали у него отчаянное отвращение и желание разорвать всё это на мелкие кусочки, всю реальность в пепел превратить окончательно. - Ну, и на кой чёрт я тебе нужен? – наконец-то холодно, презрительно спросил Себастьян, глядя на Зевса. Валентин скривился, склонив голову набок, а после вдруг засмеялся, демонстрируя белые ровные зубы. Стало ещё противнее – у Себастьяна возникло невероятное желание всучить ему в руки бритву, чтобы тот избавился от лишней растительности на лице. Удивительно, Валентин успокоился поразительно быстро, но всё равно казался слишком весёлым, как на себя обыкновенного, и уж с удивительной частотой бросал на Себастьяна подозрительные взгляды. - Я хотел поговорить о твоей супруге, о твоей прекрасной семье, - наконец-то сообщил он, встав с кресла. Себастьян хмыкнул. Он не испытывал совершенно никакого желания обсуждать свою супругу, свою семью и всё, что только было с этим связано, прекрасно зная талант Валентина рушить всё, к чему он только мог прикоснуться. Увы, но это было так, и позволять ему рыться в случайностях, в ситуациях, которые складывались в чужой семье… Нет, только не это, только не сия отвратительная, гадкая, презрительная возможность! Так хочется отогнать его, заставить забрать свои грязные ручонки, жаль, что пока что нет такой возможности. А ведь прежде была верность! О, Себастьян по сей день помнил те мгновения, когда был готов сделать ради Валентина всё, что угодно, но нынче это превратилось в окончательно бесполезную, глупую игру, которую они уже не поддерживали. Не было смысла, не было желания, не было ничего. Увы, но Себастьян давно уже потерял то, что можно было назвать смело юношеской слепотой, он больше не болел потребностью верить в богов, он сам был одним из них, причём самым сильным. Или почти самым сильным, но этот вопрос просто не поднимался у него в голове, сердито и равнодушно умалчиваясь. Да. - Я слышал, что ты поссорился с собственной супругой, и она предпочла сбежать к собственной мамаше, - протянул наконец-то Валентин. - Она давно хотела навестить мать, и я не видел ни единой причины, по которой должен был сдерживать её, - хмыкнул Себастьян. Он продолжал играть всё того же спокойного бога, которому наплевать на чужие чувства, чужие возможности, чужие жизни, которые оплели его, словно какие-то лианы. Если бы чужие! Он не мог позволить себе пустить в сердце стрелу с подписью Клэри, это разрушило его. Окончательно разрушило, растоптало на мелкие кусочки, не позволяя оставить ни единого следа разуму. Вот только Себастьян отрицал подобное. Он и теперь смотрел на Валентина так, словно был уверен в собственном положении. Иначе никак нельзя, любой другой ответ вызывал бы ряд вопросов, вопросов никому не нужных, лишних, способных только навредить и превратить всё, что происходит, в поразительную глупость. О, нет! Он бы ни за что не позволил себе просто так взять и подчиниться чужому человеку, тем более, отдать собственную судьбу в его руки, зная прекрасно о том, что Валентин не гнушается самыми отвратительными способами. - У меня в семье всё замечательно, - наконец-то ещё раз промолвил Себастьян, словно пытаясь подтвердить это. – И нет ничего, что могло бы хоть попытаться ей помешать, надеюсь, ты понимаешь это. Сказано всё было с таким давлением в голосе, что Валентин даже кивнул, внимательно глядя на него. В его чертах лица чувствовалась определённая настороженность относительно Себастьяна. Моргенштерн упивался подобным влиянием на Валентина, понимая, что ничего лучше, чем возможность почувствовать себя выше этого проклятого человека, даже просто быть не может. Он упивался возможностью продемонстрировать собственное влияние, но знал, что должен ждать подвоха. В этом кабинете, особенном, надо сказать, кабинете, всегда оформленном только в чёрных тонах, не было совершенно ничего хорошего, тёплого или дружеского. И Себастьян прекрасно знал, кого и по каким делам приглашают сюда, знал, как использует буквально каждое знание Валентин. Знание в его руках тоже превращалось в идеальное оружие, хотя его прошлое было связано не с войной, нет. Он был на противоположном конце, он стоял там, где никто не мог оказаться из живых. Он забирал мёртвых, сортировал их, предлагая занять самые отвратительные места на дне их покаяний. Он был мрачен, и от этого, развеявшись мириадами кусочков Ада, остались только чёрные глаза, которые не отражали совершенно ничего, будто бы были сделаны из какого-то странного стекла. Удивительно, как, сохраняя подобные свойства, они ещё казались для людей, для Клэри живыми, но, тем не менее, не оставалось совершенно ничего, что можно было бы начинать сейчас отрицать. - Вот, держи, - Валентин ничего не протянул ему, но кивнул на какой-то цветок в горшке, который стоял на краю стола. - Что это? До момента ответа Себастьян не стал бы прикасаться к неизвестному предмету, отлично зная, чем всё это только могло завершиться, осознавая, насколько опасен и настолько отвратителен Валентин, что он только может натворить в своём глупом порыве отыскать определённые рычаги власти. - Этот цветок будет показывать состояние твоей семьи. Когда он цветёт, значит, всё идеально, когда разрастается очень быстро – ждите прибавления. - А когда вянет? - О, тут много вариаций, - пожал плечами Валентин. – Возможно, кто-то умер или будет убит, а может, вся беда в том, что у вас просто не осталось семьи. Скажем, абсолютное отчуждение, отсутствие любви. Себастьян уже и сам вспомнил об этом цветке. Он взял его в руки, а после посмотрел на Валентина, словно всё ещё ожидая какого-то подвоха. Тот молчал. Моргенштерн же продолжал рассматривать внимательно цветок, скользя внимательным взглядом по красным, бордовым, чёрным лепесткам, которые смешались в непонятном расцвете. Посреди виднелся бутон, который, когда вырастет в прекрасный цветок на длинной ножке, обязательно белый, будет означать именно прибавление в роду – но пока что Себастьян ничего такого и не ждал. Он всё присматривался и присматривался к цветам, словно дожидаясь, пока те будут вянуть, но, к его радости и к разочарованию Валентина, всё оставалось прекрасным и отвратительно цветущим. Бог Ада, Аид, любил свою Персефону, а она любила его.