Поднимаясь из Ада

Странное беспокойство никак не желало отпускать Себастьяна. Странные мысли о том, что Клэри больше не пожелает вернуться домой, одолевали его без конца, не давали ни жить, ни спать, постоянно напоминая о себе странными гудками тревожностей, не позволяя просто так расслабиться и поверить в искреннюю, самую сильную любовь на свете, которую только можно было придумать. Они никогда бы не предали друг друга, казалось бы, а сегодня всё равно что-то не пускало, что-то странное напоминало о неизвестных последствиях непонятных действий, которые можно было и не совершать, но они всё равно уже были отмечены тонкой галочкой "сделано", вопреки всем моральным принципам и каким-либо желаниям. Увы, но сегодня была странная пора, пора бесконечного беспокойства, которая никак не позволяла окончательно расслабиться и отпустить то непонятное, грубое желание захватить её и немедленно вернуть. Себастьян сначала собирался поставить цветок на самом видном месте, но после что-то удержало его от этого шага. Казалось, на самом деле он попросту испугался, не зная, что будет делать, если тот внезапно продемонстрирует ему, что от семьи уже и не осталось совсем-совсем ничего. Ему казалось, что ночью этой Ад шумел и никак не хотел успокоиться, что кто-то незнакомый, а то и очень даже знаный стучался в его врата, но так и не сумел проникнуть вовнутрь, вынужден был стоять снаружи, на задворках кроваво-мрачного великолепия. Где-то далеко на свою смерть уверенно души шли, и таков был их приговор, но, увы, Себастьяну без конца казалось, что что-то тут не так. И он то и дело осматривался, пытался отыскать незримый источник шума, но того всё не было и не было, словно он решил потеряться среди всего тут вокруг. Можно было попытаться забыться, простить себя самого в этом странном порыве, но Себастьян не мог. …Проснувшись среди ночи в постели, он внезапно понял, что совершенно один. Он не помнил, как успел уснуть, когда тревожные сны захватили его окончательно, но теперь поднял холодный, равнодушный взгляд и понял внезапно, почему Клэри так сильно мечтала, чтобы тут не было этой странной пустоты под потолком, что попросту не позволяла спокойно, нормально жить. Удивительно, сколько тут было всевозможных странностей, которые просто не давали покоя, сколько всего случилось неизвестного – но, казалось, там, высоко-высоко, в этой странной пещере, можно было бы и увидеть клочок неба, можно было бы почувствовать на себе долетевшие сюда капельки дождя, вот только Себастьян осознал, что что-то закрывает последний источник доступа света в Ад, что-то перекрывает его бесконечный поток тепла, непонятной любви, в которую так сильно хотелось поверить, понять, что это реальность. Спустя всего лишь несколько минут назад он заметил эту непонятную, втягивающую в себя пустоту, но уже сейчас не мог простить себя за то, что так и не услышал долгие просьбы супруги сделать что-то. Там, наверху, плакали души. Пытаясь вернуть своё счастье, они рыдали такими слезами, что невозможно было пояснить это для нормального, вполне адекватного человека, что всё это превращалось в бесконечную пустоту и непонятный поток крови, страстей, которые просто одолевали их, не пропуская куда-нибудь обратно. Можно было бы сейчас, наверное, попытаться что-то поменять, и Себастьян практически решился воспользоваться волшебством, но вовремя сдержал себя, понимая, что это можно будет назвать лишь одним словом – бесконечно глупой тратой сил, которые, вполне возможно, могли бы ещё кому-то когда-то пригодиться, да потеряли эту благословенную способность. Сколько всего тут случилось, сколько крови было пролито неизвестными и известными людьми для того, чтобы Ад пылал, горел своим странным, невообразимо прекрасным светом непонятного провидения! Сколько крови, боли и странного торжества просыпалось на них, лишь бы только было кому получать – и точка, точка, не надо было продолжать безумно глупые, действительно сумасшедшие мысли. …Поспешно одеваясь, Себастьян всё прислушивался к немой тишине собственных владений. Моргенштерн никогда не опасался нежданных гостей, он прекрасно знал, что Врата служат ему верой и правдой. Врата были чем-то живым для него, не то чтобы родным, но невообразимо знакомым и привычным. Именно Врата, когда он путался в собственных мыслях, которых иногда становилось слишком много, помогали отбросить лишнее в сторону и быть действительно, воистину счастливым. И сейчас эти самые Врата не пытались показать ему его счастье или судьбу, они молчали до такой степени тихо, что Себастьяну немедленно захотелось потребовать от них чего-то странного и глупого в тот же момент, чего-то такого, что могло бы подарить ему невероятно огромное счастье, чего-то праведно-великолепного, безумно счастливого, такого, как ощущение высокой, небесной любви. Клэри не было, она всё ещё находилась у своей матери, и Себастьян осознал, что больше так не может. Ожидание он решил прервать самостоятельно, по собственному желанию, лишь просто спокойно одевшись и… Бросил беглый взгляд на цветок. Замер, не понимая, как такое могло случиться за короткое время. Ему внезапно захотелось быть тем, кто мог бы вырастить это заново. Потому что растение увяло, превратилось в нечто сухое и безумно старое, даже страшно теперь было смотреть на это. Себастьяну казалось, что его сердце упрямо падало вниз и очень сильно болело, отказываясь ровняться на непонятную, глупую линию реальности, которая вытянулась вокруг них странным потоком. Клэри его разлюбила? Очевидно, да, либо с нею что-то случилось – и какова бы ни была причина для всего случившегося, Себастьян не мог просто так позволить своей супруге исчезнуть из его жизни. *** Чёрный автомобиль с громким визгом шин остановился прямо у подъезда, а сам Моргенштерн поспешно взлетел по ступенькам вверх, стуча в двери квартиры матери Клэри. Он прекрасно знал, что Джослин дома, но понимал, что та с радостью не позволила бы ему войти, если бы была на то её воля, и не собирался позволить проклятой Деметре разрушить то, что было для них самой настоящей святостью. Вдруг это на самом деле она виновата? Мало ли, что могло произойти, мало ли, сколько всего отвратительного могло случиться за это время! Увы, но не осталось ни единого следа от реальности вокруг, нет, всё затянуло странными потоками непонятной, глупой боли, которая до ужаса напоминала странные остатки бесконечной простоты и глупости. …Джослин открыла далеко не сразу. Она ещё долго стояла под дверью, ведь Себастьян чувствовал её присутствие тут, и думала, открывать или нет, но в итоге всё-таки соизволила приоткрыть дверь. - Зачем ты пришёл? – наконец-то сухо поинтересовалась она, не пытаясь демонстрировать никакой приязни, которая всегда была деланной и создавалась исключительно ради Клэри. - Я пришёл за своей женой, - то ли строгим взглядом, то ли пыланием магии вокруг заставив её посторониться, сухо промолвил он, а после уверенным шагом прошёл в комнату девушки. Он прекрасно знал, что его супруга именно там, и не надо было искать её чёрт знает где для того, чтобы понять это. Посему, не обращая никакого внимания на то, как внимательно смотрела на него Джослин, Себастьян поднял на руки свою рыжеволосую супругу и направился к двери. Для него, подпитываемого силами Ада, Клэри казалась лёгкой, словно некая пушинка, и он прекрасно знал, что ронять её не станет, что навсегда удержит на своих руках, не позволив ей пострадать хотя бы на одно мгновение. - Оставь в покое мою дочь! – строго, с некоторым давлением в голосе промолвила Джослин, заступая ему дверь. - Она – моя жена, - отрицательно покачал головой Себастьян, а после магия его, сдерживаемая достаточно искусно на протяжении многих лет, практически вырвалась на свободу. Клэри не проснулась, убаюкиваемая магическим влиянием, тем, что волшебство делало с нею, держа её в относительно нормальном, счастливом практически состоянии. Ей снился хороший сон, и она ласково улыбалась чему-то пока что невидимому и незнаному, а Себастьян чувствовал, что эта девушка – единственное на свете существо, которое он мог любить. Джослин так и не сумела ему помешать – Себастьян абсолютно спокойно и с поразительным равнодушием посмотрел на неё, а после быстро переступил через порог, покидая квартиру Джослин и не собираясь позволять своей супруге возвращаться туда. Если это разрушает их семью, значит, проклятая Джослин не должна иметь никакого права на то, чтобы вмешиваться в их счастливую доселе жизнь. Смерив лишь холодным взглядом женщину, которая смотрела на него с некоторой ненавистью, он ушёл. …Вновь взвизгнули шины уезжающего уже автомобиля.