Поднимаясь из Ада

Время текло сквозь пальцы, не оставляя свои следы на оттенках реальности, и можно было сколько угодно бояться, всё равно в окружающем мире совершенно ничего не менялось. Она уже давно забыла о том, когда жила нормально и спокойно, когда чувствовала странный смех собственной радости, ведь теперь всё окончательно превратилось в ужас и кошмар, который вынуждена была переживать раз за разом, практически каждый день, встречаясь со своим мужем. Клэри не знала точно, сколько времени прошло, была готова сказать только, что больше трёх недель. Она устала от постоянного, бесконечного плена собственного одиночества, мечтала о том, чтобы оказаться где-то среди людей, но никто, естественно, не стал бы её туда отпускать. Потому что из-за случившегося она была пленницей собственной семьи, своего мужа. Которого вроде как и любила даже, любила ведь, любила, но почему-то решилась тогда сбежать. Теперь Клэри уже не бормочет, что он чудовище, но и бормотать тоже больше ничего не нужно, потому что, оказывается, слишком поздно для того, чтобы собственные грехи пытаться как-то замолить. Она пыталась гулять по тому месту, которое прежде было садом, но половина его до сих пор оставалась разрушенной. Клэри всё же прошла по знакомой аллее, а после села прямо на землю, рядом с пожарищем своей любимой клумбы, которая превратилась в пепел, в остатки какого-то дыма. Она прикоснулась рукой к земле и попыталась вырастить что-то. Слёзы вновь начали капать на землю, и растения, пробиваясь к солнцу, уже начинали расти всё быстрее и быстрее… Цвели. Она не хотела бы, чтобы это видел Себастьян – её цветы раскрывались чёрными и красными головками перед солнцем, красуясь перед искусственным освещением, ведь до настоящего было слишком далеко. Слёзы текли по щёкам, уже не спрашивая разрешения у самой Клэри, а она всё всхлипывала громче и громче, словно пытаясь ухватиться за последнюю надежду и разрыдаться пуще прежнего. Слёзы окончательно затопили весь мир вокруг неё, не оставляя ни единого живого места, ничего хорошего либо счастливого на будущее, убивая любую мысль о счастье, которую только можно придумать. Кровь вокруг затопила мир, и она наблюдала за тем, как пробивались, выбирались на свободу стройные ряды прекрасного творения самой матушки-природы, на которых можно было смотреть только с огромным удовольствием, наблюдая, словно за каким-то вселенским чудом. Увы, но стало ещё страшнее только от осознания того, что её страх был будто бы опубликован, продемонстрирован людям во всём своём кошмаре, показан отвратительным и гадким. Захотелось плакать ещё сильнее, и сколько б ни пыталась Клэри саму себя успокоить, у неё совершенно ничего не получалось. Девушка пыталась было вытереть слезинки, которые оставляли тонкие следы на её щёках, но совершенно ничего не вышло. Она шмыгнула носом, мотнула головой, словно пытаясь исцелиться и смириться со своей судьбой, но совершенно ничего не вышло. …Чувство, преследовавшее её вот уж три недели как, с того момента, как Себастьян наконец-то поймал её, вновь дало о себе знать странным желанием защититься от любой боли. Это было верным знаком того, что супруг вот-вот найдёт её опять, вновь вернёт в душный, но холодный дом, в котором она будет дрожать и мечтать о том, чтобы поскорее оказаться на свободе. - Что ты тут делаешь? – послышался где-то над головой надменный, ледяной голос супруга, и Клэри едва ли не подскочила на месте. - Я… Просто… Она отвела взгляд и низко-низко опустила голову. Складывалось такое впечатление, что девушка просто боялась на него смотреть, боялась взглянуть на своего мужа, и Себастьян, почувствовав это, дёрнул её за руку, заставляя подняться на ноги. - Не отводи взгляд! – строго приказал он, обнимая супругу за талию и утыкаясь носом в шею девушки, вдыхая приятный, тёрпкий аромат каких-то то ли абрикос, то ли чернобривцев. Цветы, чёрные и красные, всё росли и росли вверх, и казалось, что на самом деле не осталось больше ничего человеческого в ней, в их семье, в отношениях, которые давно уже ушли под откос. - Мне страшно. Это было всё, что только она сумела сказать, но даже и подобного заявления с головой хватило для того, чтобы что-то осознать. Не слишком приятно чувствовать себя тем, кто пытает родную жену, но уже, впрочем, какая там разница… Пустота. - Почему тебе страшно? – не теряя всё той же ледяной надменности, удивлённо и в тот же миг язвительно спрашивает. - Просто. Клэри никогда не отвечала прямо, понимая, что это принесёт ей одни только проблемы, но и руки дрожали слишком предательски, чтобы можно было убедить супруга в том, что она его ни капельки не боится. - Пойдём. Он обнял её за талию и потащил обратно в дом, понимая, что Врата Ада способны выпустить королеву, если ей этого слишком сильно захочется, а ему так бы не хотелось, чтобы она ушла без его разрешения. - Мне там душно! Меня тошнит! – пожаловалась девушка, которой казалось почему-то, что её ведут откровенно на смерть, не собираясь помиловать или позволить прожить ещё хотя бы несколько минут. Себастьян смотрел на неё, словно на какую-то презренную, ничтожную девушку, что её следует выбросить куда-то. Убить. - Ладно, - наконец-то относительно мирно вздохнул он. – Ты можешь оставаться на улице и делать всё, что тебе взбредёт в голову, но ты не покинешь ад. Поняла?! Она послушно кивнула, глядя ему в глаза весьма преданно, словно пытаясь доказать, что на самом деле не замышляла совсем ничего плохого, просто действительно слишком сильно желала прогуляться. - Очень плохо? – явно смилостивившись, поинтересовался Себастьян, внимательно глядя на свою супругу. Она кивнула. Ей так хотелось спросить, что с Джейсом, но она знала, что это окончательно разрушит всякие подобия их брака. Поэтому молчала, молчала упрямо, пытаясь убедить себя в том, что совсем-совсем скоро всё будет хорошо. - Можно мне к маме? – наконец-то с надеждой поинтересовалась она. – Я… Я не одна, я с тобой пойду, пожалуйста! - Нельзя, - строго отказал ей Себастьян. – Потом будет и мама, и всё остальное, поняла меня? Потом! Она кивнула. Странное грубое отношение супруга уже постепенно становилось привычным, она перестала грустить из-за этого настолько сильно, как прежде, и теперь просто глотала немые слёзы. Оные котились у неё по щёкам, но не было ни единого шанса пожаловаться хотя бы кому-то, потому что ни одна живая душа не думала о ней сейчас.