The Wind Carries Fire

Как приятно просыпаться после большой пьянки в мягкой кровати, в тепле и уюте, а не на каком-нибудь диване или вообще на полу, скрючившись буквой «зю». Я медленно и неохотно выплывал из своего странного сна. Мне снилось, будто я пошел ночевать к Максу, а он два раза мне отдрочил. Ну, не глупости ли? И с чего бы такому вообще присниться? Да чтобы Макс, мой лучший друг, такое сделал! Я даже чуть усмехнулся своим мыслям. И тут рядом со мной что-то пошевелилось. Я резко распахнул глаза, тут же жалея о своем порыве. Яркий свет резанул по сетчатке, а в голове начался фестиваль по чечетке среди тех, кому за 150… килограмм. Еле сдержав болезненный стон, я зажмурился, крепко стиснув зубы. А тем временем чья-то горячая рука легла мне на живот, едва ощутимо поглаживая кончиками пальцев, а в затылок ткнулся чей-то нос, щекоча дыханием. На какое-то время я перестал дышать. Сердце в груди билось, как колибри в маленькой клетушке. Ему было тесно меж ребер, и оно стремилось наружу. И почему-то путь этот проложило через горло. С ужасом я откинул одеяло, рассматривая обнявшую меня руку. Длинные узловатые пальцы, широкая ладонь и крупные вены. Средней густоты поросль волос на предплечье, до одури знакомый шрам на локте. В этот раз стона я не сдержал. Эту руку я бы узнал из сотен тысяч. В отчаянной надежде, что я все-таки ошибаюсь, я медленно, как при замедленной съемке, обернулся, разглядывая патлатую голову, умиротворенное лицо и чуть подрагивающие короткие ресницы. Макс! В сердцах я смачно чертыхнулся, отворачиваясь, и зажмурился, пытаясь осознать произошедшее. После пьянки я просыпаюсь в одной кровати со своим лучшим другом, который, правда, если мне не изменяют ощущения, как минимум в трусах, в отличие от меня, полностью обнаженного. Я прислушался к своему телу, боясь обнаружить какие-нибудь новые ощущения ниже крестца и с облегчением выдохнул, ничего необычного не почувствовав. Надо было выбираться из цепких объятий Макса, одеваться и бежать из этой комнаты подальше. Легко сказать. Кряхтя и постанывая, я все-таки умудрился тихо слезть с кровати, найти свою одежду, раскиданную по полу, и одеться. Отхлебнув выдохшейся колы, я окинул Макса растерянным взглядом. Он мирно посапывал, уткнувшись носом в подушку, и что-то бормотал во сне. Мирный такой. Как ребенок. Как будто ничего и не произошло. Я поймал себя на мысли, что рассматриваю друга. Мой взгляд скользил по худым плечам, спине, по каждому чуть выдающемуся позвонку, натыкался на одеяло и возвращался к лицу. Было грустно. Одернув себя, я тихо вышел из комнаты в коридор. Из зала доносился внушительный храп, по полу были разбросаны какие-то вещи, в уголок сметены осколки от бокала. Рядом с входной дверью – настоящий хаос из курток, шарфов, сумок и обуви. Я пытался как можно тише найти свою куртку под ворохом чужих вещей, но скинул чье-то пальто. Из зала донесся какой-то хрюкающий звук. Я замер, но больше ничего не происходило. Оделся, обулся и вышел в подъезд. Когда за мной закрылась дверь в квартиру, я смог вздохнуть с облегчением. Как будто вместе с этой дверью закрылся и весь вчерашний день. Как будто ничего не было. Это был всего лишь дурной сон, навеянный алкогольными парами. Я прижался головой к мягкой обивке двери, прикрыл глаза и сполз на пол, прямо на коврик для ног. Перед мысленным взором мелькали обрывки воспоминаний. Вот я вижу смущенное лицо Макса. Ухожу в ванную. Вот я вижу его руку, сжимающую член. Вот я вижу его руку, уже сжимающую мой член. Я как будто снова слышу его шепот. И на грани чувствительности – легкие поцелуи в шею и плечо. Встряхнул головой, поморщившись от вспыхнувшей боли, и нетвердой походкой побрел домой. Этого ничего не было. *** Следующие четыре дня я старательно делал вид, что ничего не было. И мне почти удалось себя в этом убедить. Все эти картинки из памяти перестали восприниматься как реальное воспоминание. Только как сон. В первый день я просто отсыпался, борясь больше с последствиями похмелья, чем с дурными мыслями. Пару раз меня рвало. И, склонившись над фаянсовым другом, я думал о том, как там себя чувствует Макс. Хотелось позвонить, как раньше, и веселым бодрым голосом завопить что-нибудь позитивное, по-дружески издевательское, представляя поморщившуюся морду Бабичева, а потом слушая его хриплый голос. И я не мог себя заставить позвонить. Как раньше уже не получится. На следующий день я был занят в шараге. Разгребал завал, выполнял какие-то поручения, в кои-то веки добросовестно выполнил домашнюю работу и подготовился к семинару. Макса я так и не увидел. Мы учились на разных направлениях, но обычно часто виделись на перерывах между парами. Дома был паинькой, прибрался в комнате, вымыл посуду и сам себя накормил пельменями. Убеждал себя, что таким образом я извиняюсь перед матерью за свое состояние после дня города. Юлька подкалывала и предлагала мне напиваться почаще. А я все поглядывал на телефон. Чего я ждал – непонятно. Звонка или смски? Нашел бы я, что ответить? Навряд ли. Третий день прошел спокойно. Было воскресенье, я весь день мучил гитару, прерываясь только на легкие перекусы. От Макса все так же не было вестей. В какой-то момент я серьезно забеспокоился. В голове пробегали сотни разных страшных картин, одна ужаснее и трагичнее другой. Вот Макс, не справившись с похмельем, слегает в больницу. Вот он вышел на улицу, а ему на голову упал кирпич. Вот его машина сбила. А вот он решил утопиться. Почему он мог на такое пойти, мое воображение пояснений не давало. В понедельник я метался. Я не мог сосредоточиться на учебе, я не мог играть на гитаре, не мог читать, смотреть кино и играть в игры. Стоило мне чем-то заняться, как мыслями я снова возвращался к Максу. Я ведь тогда ушел, даже записки не оставив. Может, он думает, что я его теперь ненавижу, поэтому старается не попадаться мне на глаза? А что, если я ему нравился? Нет, это вряд ли. Я бы заметил. Может, с ним действительно что-нибудь случилось? Мало ли, случайность какая. Да нет, мне бы позвонили, я ведь его лучший друг. И тут в голове как будто что-то стрельнуло. Точно. Я ведь его лучший друг. Неважно, что там между нами произошло, я должен быть рядом. Мы должны вместе с этим разобраться. И неважно, что именно мы решим: делать вид, что ничего не было, или прекратить общение. Я должен был с ним поговорить. Я решительно взял в руки мобильник, набрал номер Макса (он был записан у меня как Бабник, от фамилии) и тут вся моя решимость куда-то выветрилась. Что я ему скажу? Просто спрошу, как дела? Или серьезным тоном: «Нам нужно встретиться и поговорить»? Что за бред?! А, будь что будет! Один гудок. Второй. Третий. - Алё, а Максимка не может подойти сейчас к телефону, - задорный девичий голос. Впервые его слышу, точно не из наших общих знакомых. Я не мог понять, что происходит. Почему-то в этот момент я никак не мог понять, как так могло получиться, что вместо Макса отвечает какая-то девушка. – Алё? Есть там кто? – Я слишком долго молчал. - А, да… - Может, что-нибудь ему передать? Передать. Пару подзатыльников. - Нет, спасибо. И… Не говорите, что я звонил, хорошо? - А? Хорошо, - задумчиво протянул тонкий голосок. Я почти что дотянулся до клавиши отбоя, как услышал на фоне до одури знакомый голос. Чертовски довольный голос: - Кто звонил, киса? Киса. Киса, блядь! Отключил телефон и со злостью швырнул на кровать, передумав в последний момент швырять его в стену. Злость злостью, а новый телефон покупать сейчас мне не на что. Случилось с ним что-то, ага! Вот я идиот! *** Все мое беспокойство улетучилось вмиг, и на его место пришла самая настоящая ярость. Почему-то меня это так зацепило, что я ходил и рычал на всех несколько дней, а дома запирался в собственной комнате, захватив чего-нибудь поесть. Общаться с кем-либо вообще не хотелось. Скандалил с домашними, когда они наседали своими «Что случилось?» Сильно повздорил с Юлькой, с матерью, отцу нагрубил, за что получил несколько чувствительных подзатыльников. В итоге, к концу восьмого дня после случившегося, меня ненавидели все. И когда запас моей ярости исчерпал себя, я вынужден был ходить и перед всеми извиняться. От этих унизительных и утомительных разговоров я снова начал раздражаться и злиться. Поэтому на девятый день (я все еще не прекращал отсчета) я взял гитару, пару бутербродов, бутылку воды и направился к старому причалу. Наш городок стоит на узкой речушке с непривычным русскому уху названием Казым. Он еще в Обь впадает. На противоположном берегу по всему течению – густая тайга. Когда мы учились в школе, зимой через речку ходили в лес кататься на лыжах. Там хорошая лыжня, безопасная. Да еще и горка есть, постоянно с нее скатывались. Периодически мимо проносились спортсмены – у нас была база по подготовке биатлонистов. Мы сворачивали на малом круге, а они неслись дальше в лес. Так вот, был у нас порт под пафосным названием «Речной автовокзал». Мы его коротко называли «речпорт», да и походил он больше на крытую автобусную остановку, чем на вокзал. Оттуда на дачи отъезжали автобусы, а баржи и катера отправлялись по реке либо к трассовым поселкам, либо в Приобье или Ханты-Мансийск. А в километре от речпорта был маленький причал для продуктовых барж. Там еще иногда ставили частные маленькие катера и лодки. Часто там было пусто, и молодняк любил посидеть на деревянных мостках, болтая ногами над рыжей от ржавчины водой. Там было хорошо и спокойно. Край города, живописный вид летом на реку и лес за ней. Позади – дом престарелых, справа – частные дома, а слева – линия пляжа. Туда-то я и направился успокаивать нервы. Подходил к причалу и все прокручивал в голове этот телефонный разговор. Девчонка явно не просто друг. Друзей «кисами» не называют. Сразу же по телу прошла волна злости. Киса, блядь! Киса! Зачем было обязательно называть ее кисой? Видел же, гад, что она по телефону говорит! Знал же, что звонивший услышит! По-любому он знал, что это я звоню. Назло мне это сказал. Тут я мысленно хлестнул себя по щеке. Что за бред? Как он мог знать, что это я звоню? Да и «киса» могла уже телефон от уха убрать и просто не успела отключиться. Просто так получилось. И вообще, почему я так психую из-за того, что он какую-то девку называет «кисой»? Ну, киса и киса. Это нормально, называть так девушку, с которой трахаешься, а они по-любому трахались, иначе, отчего у него такой голос довольный был? И это томное «киса»… Перед глазами промелькнула странная картина. Я лежу на кровати в одних трусах, что-то клацаю в телефоне, и тут из душа выходит Макс в одном полотенце и спрашивает у меня: «Кто звонил, киса?» Меня бросает сначала в жар, а потом в холод. По рукам побежали мурашки, дыхание сперло, и сердце пару ударов пропустило. И я не понимаю, почему именно. От изумления, что я вообще такое представил, от негодования или от того, что… мне понравилось? Я не привык обманывать себя, я почувствовал ту едва заметную волну удовольствия, которая пробежалась по телу, когда в моей голове прозвучал голос друга. Довольный и какой-то томный. Как же хорошо, что я тут совсем один, и никто не может видеть моего изумленного, ошарашенного и одновременно смущенного лица! Я бы не смог придумать ничего убедительного для ответа на вопрос «Ты чего?» Кое-как отогнав от себя эти мысли, я уселся на деревянную доску, служившую мостком, достал гитару, устроил ее у себя на коленях и начал неторопливо перебирать струны. Мелодия звучала как будто сама собой, я действовал на автомате. Мыслями я бы далеко от этого причала. В собственных воспоминаниях. Я вспоминал, как мы с Максом шлялись по городу, катались летом на великах, как зимой на каток ходили, как пытались кадрить девчонок, как вместе напивались и придуривались, как репетировали с группой и как выступали. Как устраивали марафоны по видеоиграм. И вдруг с горечью подумалось: неужели на этом все и кончится? Я ведь не смогу делать вид, будто ничего не было. Да и эти дурацкие картины в голове, совершенно безумные! Как это все игнорировать? Но прекращать такую крепкую дружбу было невыносимо. Эти последние дни вымотали меня так, как ничто иное до этого. Я был эмоционально истощен. Пытался не подавать виду, но у меня плохо это выходило. Я мог только казаться спокойным. На деле же во мне бушевало пламя. И я только догадывался, чем можно его унять. Правда, мне эти догадки не шибко нравились. Домой я ушел только тогда, когда стало совсем холодно, и я перестал чувствовать пальцы. *** Долго игнорировать Макса у меня не получалось. Еще через пару дней мне позвонил взбешенный Илья, наш вокалист, и долго орал на меня за пропуски репетиций. Я молча выслушивал его, понимая, что он прав. Мне было стыдно. Неважно, что происходило в моей голове, я не должен был подводить группу. К тому же, скоро мы должны были выступать на каком-то там мероприятии, на акции борьбы с наркоманией, кажется. Третий год подряд устраивали рок-концерт, пару раз даже из других городов кто-то приезжал. Такие же местечковые группы, но уже со своим собственным репертуаром. Они исполняли свои песни, а не переигрывали чужие. Иногда я этому даже завидовал и недоумевал, почему же мы никак не начнем писать что-то свое. Но наш руководитель без конца повторял, что мы еще зеленые, у нас мало опыта и недостаточно навыков, поэтому пока мы делали упор только на технику, без тренировки фантазии. Это не мешало, однако, сочинять каждому из нас по-отдельности что-то свое. И вот уже почти две недели я репетиции пропускал. Я извинялся перед Ильей, как вдруг он спросил: - С тобой все нормально? Может, что-то случилось, поэтому ты пропускаешь? - Нет, все в порядке. - Влад, серьезно. Я не прошу тебя все мне рассказывать, но просто скажи, я справедливо на тебя ору или нет? - Расслабься, я заслужил пару твоих подзатыльников. - О, не беспокойся, ты получишь сполна. За каждую пропущенную репетицию! - Хорошо. Я думал было уже попрощаться, но все-таки ляпнул: - А Макс на репы ходит? - Да. Ни одной не пропустил. Странно, что ты спрашиваешь. Вы что, поругались? - Нет, все нормально. Ладно, извини еще раз. Я приду на следующую репетицию. - И не опаздывай! Отключил телефон и обессиленный упал на кровать. Как будто только что разгрузил вагон угля. Чувствовал себя разбитым, усталым и почему-то грязным. Хотелось принять душ, но сил на это не было. Почему-то подумал, что если пойду сейчас в ванную, упаду без сил или поскользнусь на полу, ударюсь головой о кран, будет много крови, и Юлька запарится ее отмывать. Из глубокой братской любви к сестре я остался на кровати. Только подтянул ноги к груди и накрылся с головой одеялом. Было душно. Невыносимо душно. Уже включили отопление. Мне казалось, что я задохнусь. Но вылезать было страшно. Даже нос высунуть из-под одеяла, чтобы вдохнуть свежего воздуха. Так я и провалился в беспокойный сон. *** Как я и обещал Илье, на репетицию я соизволил явиться. И угадайте, у кого наклюнулись невероятно важные дела, из-за которых можно и репу пропустить? Макс не пришел. Все спрашивали у меня, почему его нет. А я не знал, что сказать. Все ведь знали, что мы лучшие друзья. Мне не хотелось, чтобы ребята думали, что мы поругались или что-то в этом духе. Не хотелось лишних расспросов и объяснений. Тут друг с другом-то не объясниться, а уж с кем-то со стороны… Я сказал, что он плохо себя чувствует. Мне вроде бы поверили и попросили передать пожелания быстрее поправиться и вернуться в строй здоровых трудящихся. Я улыбался и говорил, что непременно передам. И все вроде бы было нормально. Только Илья смотрел на меня как-то странно. Как будто о чем-то догадывался. Но молчал. Он, как и обещал, наорал на меня еще раз, отвесил несколько подзатыльников, пристыдил. Но потом потрепал по волосам, вручил гитару, улыбнулся, и мы начали репетицию. Не было никакой обиды и неловкости. Мы просто играли. Только без барабанщика. После репетиции я зашел в ближайший магазин, взял небольшую пачку чипсов и пакет сока. Домой идти не хотелось, потому что там на меня накатывали дурные мысли. На улице был хотя бы свежий воздух. Было почти темно, зажглись фонари. Я забрел к парку перед школой, в которой учился. Парком его можно было назвать с большой натяжкой. Больше похоже на скверик с вечным огнем. Другого не было. Я сел на скамейку поближе к памятнику, достал чипсы, начал ими хрустеть, разглядывая бешеную пляску огня. Холодный ветер относил языки пламени на метр в сторону, но не мог его затушить. Он как будто бесновался от этого и усиливался. Но огонь не сдавался, он продолжал гореть, подстраиваясь под ветер. Мне подумалось, что огонь и ветер идеально дополняют друг друга. Ветер раздувает огонь, благодаря кислороду он вообще существует, ветер направляет языки пламени, он может разнести огонь в стороны и превратить его в пожар, дать ему сил. Но если ветер слишком сильный, а огонь – маленький, он может потухнуть. Как задутая спичка или свеча. Я – этот огонь. И не простой костерок, что на природе разводят. Я дикий огонь. Природный. От жары или от молнии. Темпераментный. Для горения мне нужны сухие ветки или трава. Это – моя семья. Моя опора. Они поддерживают мой огонь. Иногда перебарщивают с хворостом, а иногда, наоборот, забывают вовремя подложить деревяшку в костер. Благодари им я не затухаю. Но вот для того, чтобы разгореться и разыграться, мне нужен ветер. Ветер, который может снести все на своем пути. Который может ласково обдувать лицо в жаркую погоду. Ветер, который будет сдувать мошкару от меня в знойный летний день. И этим ветром был Бабичев. Самый лучший друг на свете. Когда я был мелким сопляком, мы пошли кататься на великах. Заехали на Белую горку, за город, в частный сектор, если можно так выразиться. И я решил учиться кататься без рук. Макс сам не умел, но подбадривал меня. А когда я почти падал, судорожно хватаясь за руль, ржал в голос над тем, какое мое испуганное лицо смешное. Но вот когда я однажды свалился в какую-то яму, испуганное лицо было уже у него. И не такое лицо, когда думаешь: «Что же я скажу родителям?», а такое: «А что, если он сильно поранился?!» Тогда я был очень горд, что не расплакался. А Макс ревел, когда помогал мне доковылять до дома. Прошли годы, и, когда я где-то рассказывал эту историю, его лицо заливалось краской. Когда у меня был тяжелый разговор с родителями о том, что я хочу уйти из школы после девятого класса, он был рядом. Он выслушивал мои психованные монологи, давал советы, потом попросил свою маму с моими родителями поговорить, в общем, помощь его была неоценима. А еще именно Бабичев научил меня играть на гитаре. Его родители отдавали в музыкальную школу. На балалайку. Нет, вы подумайте только! На ба-ла-лай-ку! Каждый раз, как он выступал на каком-то концерте, я приходил, слушал, а потом подкалывал его, пока мы шли домой. Он ворчал, но не обижался. А потом как-то я пришел к нему в гости, чтобы посмотреть вместе какой-то новый крутой боевик. А он сидел и мучил гитару. Разучивал что-то. И как-то так получилось, что про фильм я совсем забыл, зато приобрел новое увлечение в жизни, отдушину. Медленно я брел в сторону дома. Я уже обходил вокруг двора, как увидел на скамейке у подъезда Бабичева премилую картину. На его коленях сидела какая-то девка (наверное, та самая «киса»), они то ли целовались, то ли просто щебетали, как влюбленные пташки. Две недели назад я бы за друга порадовался, одобряюще ухмыльнулся и просто пошел бы домой. Но теперь… Мне было мерзко и противно. Как будто нырнул в яму с помоями. Подходить не стал. Вечером зазвонил телефон. Сообщение. Я не стал сразу бросаться к нему, продолжал сидеть за ноутбуком, убеждая себя в том, что я очень-очень занят. На деле я нервно листал страницы на Пикабу, постоянно думая о телефоне. Я хотел, я просто жаждал того, чтобы это сообщение было от Макса. Что угодно, лишь бы от него. Лишь бы кончился этот игнор с его стороны. Чтобы все вернулось на круги своя. Раньше он бы рассказал про то, что у него появилась девушка. Обязательно рассказал бы. Он бы не вдавался в подробности, ничего бы о ней не рассказал, но я был бы просто рад за него. А теперь я был раздражен. Зол оттого, что он мне ничего не рассказал. Взбешен оттого, что две недели от него не было ни весточки. В ярости оттого, что случившееся он никак не прокомментировал. Ровно через полчаса я лениво потянулся к телефону. СМС. От оператора! От сраного оператора сраной мобильной сети! Я взвыл в голос. «Выиграйте новый АВТОМОБИЛЬ! Отправьте смс с кодом 3443 на номер 811!» Засуньте себе в задницу свой сраный автомобиль! Чуть не вышвырнул телефон в окно вместе со всеми сообщениями к чертям собачьим. *** Еще через три дня я не выдержал. Я выловил Бабичева прямо в шараге. Просто зашел в его аудиторию во время пары, за шкирку вытащил в коридор, а потом и на улицу. Он был так ошарашен, что даже не сопротивлялся. Я тащил его за собой в переулок за шарагой, где нас точно никто бы не увидел и не услышал, кроме случайных прохожих. Я остановился, нервно озираясь по сторонам и пытаясь успокоиться для адекватного разговора. Я посмотрел на Макса. Он стоял с безучастным видом, рассматривая носки своих кроссовок, как будто я был пустым местом и совершенно его не волновал. И я не выдержал. Меня прорвало. - Какого хера ты вытворяешь?! – заорал я. От неожиданности Макс даже дернулся и поднял на меня ошалелые глаза. – Две гребаных недели от тебя тишина?! Что за сраный игнор?! Сначала сам в трусы ко мне лезет, а потом избегает и знать как будто не желает! Сам трахает какую-то «кииисуу», а лучшему другу о ней даже слова не сказал! Я, блин, думаю, что ему плохо, что что-то случилось, поэтому он и не звонит, не пишет, а он просто увлекся, трахая какую-то сучку! И репу почему-то проебал только ту, на которую я пришел. А теперь объясни, что за херню ты тут устроил?! Я был на коне. Я устроил справедливый разнос зазнавшемуся ублюдку! Экий я храбрый и грозный в порыве праведного гнева! А он смотрит так растеряно, Словно смысл моих слов до него только-только доходить начал. Потом он как будто расстроился. Так тебе и надо, гад! Будешь знать, как динамить лучшего друга! Но вдруг что-то пошло не так. Макс опустил голову, и его лицо скрылось за волосами. Я заметил, что его начала бить мелкая дрожь. Она усиливалась, а он наклонялся все ниже. Неужели плачет? Ага, плачет, конечно же! Этого гада сотрясал истерический хохот! Я тут вывернул душу перед ним наизнанку, а он ржет, как припадочный! - Что смешного, придурок?! – крикнул я, насупившись и сжав кулаки от обиды. - Просто… я думал… ахахахх… что ты… ахахах, ой, не могу!.. меня ненавидишь… после того… хааах, что я сделал… А ты вон… вот умора… весь испереживался… аххахах! - Ах, смешно тебе, сука?! Я, блядь, последние две недели как будто не жил! А тебе смешно, да?! Он перестал смеяться, а я замахнулся посильнее, да и врезал ему в челюсть. Макс пошатнулся и упал бы, если бы не уперся спиной в стену. Я схватил его за футболку, почти что за горло, притянул к себе и ударил еще раз, на этот раз в живот. - Урод! Скотина! Смешно ему, блядь! Я думал, свихнусь, а он, блядь, забавлялся, с девкой трахался. Что, не понравилось член чужой в руке держать? Решил обратно к сиськам вернуться?! Да чтоб ты сдох со своей кралей! Я орал этот бред прямо ему в лицо, искаженное болью, а по моему лицу текли слезы вперемешку с соплями. Я не думал, как жалко выгляжу. Мне не было стыдно. Было горько и обидно. Я вцепился в него уже обеими руками, выкрикивал еще что-то, а потом просто плакал, ткнувшись лбом в его грудь. А Макс все стоял столбом. Я рыдал, хватался за него, а он просто стоял. Меня это взбесило, и я взглянул в его лицо. И отшатнулся от неожиданности. Столько боли было во взгляде, столько сожаления. Губа была разбита, тоненькая струйка крови стекала по подбородку и стекала на футболку. Макс осторожно, почти нежно провел по моей щеке рукавом толстовки, вытирая слезы, а потом посмотрел на меня грустно-грустно и тихонько спросил: - Можно? Я не понял, о чем он, но отчаянно кивнул. Что угодно, только не игнорируй меня! А Бабичев просто крепко обнял меня, утыкаясь лбом мне в плечо, щекоча шею дыханием, вцепившись мертвой хваткой в волосы. И я снова разрыдался.