Never

— Поговорить? Чувак, ты, блять, издеваешься, не иначе. Это вроде как праздник, и ты меня порядочно в дерьме извалял. За весь этот год. И предыдущий. И раньше. У Стайлза пятна злости на лице - яркие, как пунцовые маки. У Стайлза дыхание сбилось и глаза блестят, будто в них целое звездное небо отсвечивает. У Стайлза влажные губы, которые он облизывает после каждой фразы. Ничего такого, вполне машинально, как он делал все эти годы в школе. У Стайлза родинки на щеках, как тайные метки, сбегающие по худой шее, исчезающие в вороте рубашки. Джексон гулко глотает, впиваясь глазами в бледную кожу мальчишки. У Джексона растрепанная идеальная прическа и острые скулы. У Джексона самомнение размером с Канаду. У Джексона зуд в подушечках пальцев и ссохшиеся от жажды губы. У Джексона звон в голове такой громкий, что рвет перепонки в лохмотья, пластает, как шредер - секретные файлы. А еще глаза. Сейчас - бирюзовые, глубокие, холодные, как волны в открытом море. Стайлз отступает ровно на шаг, словно боится рухнуть вниз с обрыва и больше не выплыть, когда Уиттмор бросает едкое: — Переломишься что ли? Цедит высокомерно, а сам незаметно себя за щеку кусает. И начинает подташнивать от солоноватого вкуса на языке или лишней порции скотча. Не смотреть, не смотреть, не смотреть на длинные пальцы, что теребят узел галстука, ослабляя, сражаются с верхними пуговицами рубашки. Так, будто с удушьем борется. Так, словно на шее - удавка из пеньковой веревки, царапающая кожу. А Джексон бы хотел языком собрать с нее вкус. Наверное, оливки, арахис, щепотка соли. Пить хочется так, что кожица на губах почти лопается. — Да нет, боюсь, вытошнит прямо на твои пижонские брендовые туфли. Не расплачусь же потом. Валил бы ты к Лидии, Джексон. Не волнуйся, я давно понял, мне там не светит. Выражение лица - нечитаемо. Зашифрованный ребус, как загадочные древние письмена на острове Пасхи. Джексон Уиттмор? Что ты творишь? — Все еще любишь ее? Получается горько. Безнадежно и жалко. Ногтями - в ладони. И еще лбом бы об стену, чтоб наверняка. Идиот. Только вот вопрос - который из них? Стилински хлопает ресницами, не понимая. И рот приоткрывается когда начинает что-то нащупывать. И наверное, кусочки в голове складываются, как детали конструктора - один к одному. Это как внезапно увидеть что-то совсем рядом. Как собственные руки в кромешной тьме, когда разветривается вдруг пасмурное низкое небо. Забитое тюками мокрой свалявшейся ваты. — Джексон... — Блять, просто забудь. Нахуй вообще... Громкие отчетливые шаги вдоль коридора, грохот музыки за стеной, а еще что-то горьковато-древесное с оттенком свежескошенной травы щекочет ноздри, оседая в легких, впечатываясь в память привкусом недоумения и какого-то задушенного ужасом восторга. Джексон? * * * — Стилински, не борзей. Перекладывает что-то в шкафчике, швыряет, сбивая костяшки о металлический угол, втягивает воздух сквозь сжатые зубы и давится, захлебывается Стайлзом, что пыхтит в самое ухо, прилепился, как колючка болотная, не отдерешь. — Не пыхти, блять, так громко, оглохну. А сам стискивает зачем-то бейсбольный мяч (как он тут вообще оказался?) и думает невпопад, уймется ли бухающий под ребрами кусок (огрызок уже) мышцы, если он обдерет костяшки, выбивая парочку зубов недоноску? — Ты хотел поговорить. Блять, он нарочно? Низко, хрипловато. Касаясь дыханием волосков на шее. — Перехотел, отвали. И не думает, сука. Еще шаг, ближе. Так, что впритирку. Так, что бедрами - к бедрам. Так, что мажет губами по коже. Возмутительно невозмутимый. Обжигает, как костер на привале холодной ночью. И... мягкие губы. — Я не ответил вчера на вопрос. И мой ответ - нет. Не люблю. Я не люблю Лидию Мартин. Не чувствую к ней ничего. Какого дьявола он продолжает шептать? Губами в изгиб шеи, пуская мурашки от затылка и ниже, и ниже. Просто развернуться и отпихнуть от себя, а потом стряхивать с кулаков отпечатки этих аляпистых родинок, которые наверняка останутся на ладонях. Так просто. — Да поебать. — Да ладно тебе, - трогая губами ухо, ныряя в раковину кончиком юркого язычка, прикусывая легонько мочку, срывая с чужих губ непроизвольный захлебнувшийся стон. - Так как, поговорим? Ладонями - по поясу брюк, чуть приподнимая плотный свитер, как будто случайно кончиками пальцев по оголившейся коже. Еще один стон. Смешок задыхающийся. Играет, засранец, дразнит, заводит. — Я с тобой так поговорю, ни сидеть, ни стоять не сможешь, - рыкает Уиттмор, перехватывая тонкие запястья. Единственное, о чем почему-то может думать Стилински следующие несколько долгих минут: Джексон любит арбузную жвачку. Джексон сейчас сожрет, заглотит целиком, как удав. Джексон сейчас... А потом Стайлз уже не может думать.