Never

— Если ты еще раз... если я только увижу... засажу далеко и надолго. Никакие связи твоих родителей не помогут. Ты слышишь меня, Джексон? Ни связи, ни деньги, ни непомерная спесь... Стилински-старший не орет, не брызжет слюной. Выплевывает рваные, рубленые фразы, как короткие, резкие очереди из пулемета. Руки шерифа притягивают ближе, мнут дорогой пиджак Уиттмора. Джексон почти не дышит и совсем не моргает, когда Джон наклоняется к самому лицу, выдыхая побелевшими от злости губами: — Пальцем его не тронешь, или... Все понял? И в блёклых, усталых глазах копа - холодная ярость и такая решимость, что пот прошибает, и Джексон чувствует, как ледяная липкая струйка стекает вдоль позвоночника. Кивает заторможено, не в силах даже выдать короткое: "да". Словно язык отнялся, онемел, заморожен, парализован ядом канимы... Джон разжимает пальцы, почти отшвыривая от себя пацана, вытирает ладони брезгливо, будто только что склизкой жабы касался. — А теперь - вон. Уиттмора из участка сдувает как ураганом. Уже в дверях спотыкается, хватая за плечи запыхавшееся недоразумение с узлом галстука под ухом и пуговицами, застегнутыми наперекосяк. Что за создание, боже? "Пальцем его не тронешь", - всплывает в голове резкой оплеухой наотмашь, и Джексон демонстративно шагает назад, вскидывая ладони. Не трогаю, мол, не касаюсь, даже не думал. — Джексон, Джекс, блять... понимаешь. Он же не думал, не знал. Ты меня травил все эти годы, а тут Дэнни, и ты взбесился, не выслушал даже, и все это... Джекс, ну посмотри же на меня. Стайлз тараторит, перебивая сам себя, заглядывает в лицо, щеку трет все время, будто пытается стереть лихорадочно пылающий румянец. А глаза живые, подвижные, блестящие, словно ртуть. Ухмылка Уиттмора больше напоминает волчий оскал. Надменно вскидывает бровь. — Что же ты не спешил поправить родителя, Стилински? Не зажимался бы по углам черти с кем... - голос насмешливый, ровный и твердый, как чертовы камни в запонках. - Ах, да, как я мог забыть? Ведь шериф и не подозревает, что единственный сынок у нас по мальчикам. Правда, сладкий? И это "сладкий" - больней, чем пощечина, язвительней, гаже... — Дэнни - твой лучший друг, - почти шепчет мальчишка беспомощно и опять теребит нелепый галстук, тянет руку, будто хочет коснуться, опустить ладонь на плечо, успокоить. Но отшатывается, споткнувшись о плещущийся брезгливостью взгляд. Серый-серый, как тяжелые волны осеннего моря. До мурашек холодный. Обжигающий. — Думал, что друг, - как-то горько хмыкает Джексон, отодвигая парня плечом. - Как в дешевом сериале, правда? Лучший друг и люби... любовник. Классика жанра. Иди нахуй, Стилински. Понятно излагаю? Не приближайся. Твой папаша мне чем только не грозил, если я еще раз его сыночка... Может не беспокоится, и пальцем не трону. Блять, да я теперь лучше Гринберга трахну... Демонстративно оправляет измятый пиджак, набирает что-то быстро в телефоне, не слушая невнятный сбивчивый лепет за спиной, не обращая внимания на горечь, что разъедает внутренности и забивает горло, так, что каждый вдох, словно пытка, пытаясь справиться со слабостью, что разливается по венам, укутывает плотным тягучим коконом, и больше всего хочется свернуться калачиком, подтянуть колени к груди и просто лежать. Пока не остановится сердце. Или лупить кулаками шкафчики в раздевалке пока не собьет костяшки к чертовой матери. — Джексон. Джексон. Джексон. Джексон, постой, - пытается рвануть следом, но грозный окрик из кабинета шерифа прибивает к полу, и Стайлз, втянув голову в плечи, понуро плетется на зов родителя. Плетется, пытаясь бороться с тошнотой и часто-часто моргая. Все хорошо. Все хорошо. Все хорошо. — Ты что здесь делаешь в такой час? Стайлз, ну что за ребенок. Он больше не будет тебя доставать, обещаю. — Папа. — Почему ты не сказал мне раньше про травлю? Я думал, он успокоился, ты ведь ходил непривычно-довольный. Ребенок, ты прости, что так мало времени тебе уделяю, но этот мальчишка никогда не тронет больше... "Да я лучше Гринберга трахну..." — Папа, не так все, я сразу должен был сказать. —... и не посмотрю на их деньги и связи, ни в какие ворота... — Я люблю его, пап. — ... привык, что все сходит с рук... — Я ЛЮБЛЮ ЕГО. ЛЮБЛЮ ДЖЕКСОНА. — Что? * * * — Ты смерти моей хочешь, придурок? Совсем рехнулся? Руку дай, пизданусь же сейчас. Стайлз ухватывается за теплые длинные пальцы, помогая парню пробраться в комнату. Поспешно закрывает окно, отсекая волну прохладного ночного воздуха, льющегося в дом. Радостная улыбка лезет на лицо, и родинки в неровном свете ночника кажутся темнее и ярче одновременно. — Джекс, ты пришел, - голос звенит от облегчения, разбивается о стены серебристым звоном. Стайлз, будто опомнившись, зажимает ладонями рот, хотя отец на дежурстве, и кроме них двоих в доме - ни души. Стоило ли лезть через окно, рискуя сломанной шеей? — Ты чего шерифу наплел, кусок идиота? Думал, душу из меня вытрясет. Снова. Разобрались же уже. — Сказал, что люблю тебя. Теперь я под домашним арестом. Джексон давится воздухом, глаза выпучивает смешно. Стайлз заржал бы в голос, если бы... Но лишь смущенно отворачивается, теребит растянутый ворот футболки. Дался он красивому и богатенькому Уиттмору со своей постылой любовью, конечно... — Правда ебанутый, - шепчет парень с какой-то странной нежностью и подтаскивает мальчишку к себе, прижимается губами к виску, поглаживая ладонями напряженную спину. Стайлз шмыгает носом от неожиданности, а потом чуть поворачивается, подставляя губы губам, жмурится, как на чертовом колесе, и цепляется за широкие плечи, чтоб устоять. — Что насчет Дэнни? - Джексон ерзает, пытается то ли отодвинуться, то ли отвернуться, прячет глаза, лезет опять целоваться. - Джекс? — Нормально все с Дэнни, - шипит неохотно, а Стайлз едва сдерживает смешок, замечая порозовевшие скулы и пылающие кончики ушей. - И вообще, - Уиттмор высокомерно вздергивает подбородок и смотрит в упор, с вызовом даже, - у любых дружеских объятий должны быть рамки. В следующий раз ноги переломаю или руки. Усек? Да ладно, Джексон Уиттмор признал, что был неправ? Почти что признал. Шипит и пихается, когда Стилински громко хохочет и лезет обниматься, виснет на нем обезьяной, а потом шепчет прямо в ухо, заставляя Джексона вздрагивать от каждого слова: — Дурак ревнивый. Дурак. Мой. Влажными губами - в самое ухо, опаляя горячим дыханием, обводя раковину по контуру кончиком языка. И тихий выдох, когда нетерпеливые руки тянут с него одежду, когда ткань трещит, почти разлезаясь по швам, когда кровать поскрипывает от тяжести тел, когда мысли отключаются, смываясь приливной волной жажды, истомы, потребности... "Мой"